Страсти крут обрыв

16 ноября 1920 года

Большая аудитория Политехнического музея была, пожалуй, слишком большой для такого количества собравшихся. Некоторые футуристы просто не посчитали необходимым прийти на вечер, устроенный имажинистами, под названием «Литературный суд над современной поэзией». То ли в них всё ещё кипела злость из-за того, что чёртовы имажинисты были оправданы на подобном же суде две недели назад, то ли не посчитали нынешний «суд» достаточно серьёзным. Молчаливый протест футуристов был воспринят противоборствующей стороной с холодным презрением: пусть себе катятся. Есенин заходился зычным звонким голосом, вещая со сцены и то и дело сминая в руках какие-то бумаги, которые, очевидно, вовсе и не были ему нужны. Золотые кудри на загривке взмокли от усилия, голос уже хрипел, а ноги задеревенели от хождения по сцене взад-вперёд, но Есенин не умолкал ни на секунду. - Сколько бы ни куражился Маяковский, близок час гибели его газетных стихов. Таков поэтический закон судьбы агитез! – последняя фраза была выброшена на растерзание недружелюбной публике слишком пафосно, и Сергей сам это понял, незаметно для зрителей прикусив язык. О, сейчас посыплются проклятия и оскорбления. Но он был к этому готов, как никто другой. - А каков закон судьбы Ваших «кобылез»? – выкрикнул с места Маяковский, сидевший где-то в центре зала, под одобрительное улюлюканье своих «собратьев по неразумению». Есенин даже мог бы подумать, что ехидная улыбка и лихорадочный румянец на щеках поэта говорят о том, что он выпивши, если бы не знал Владимира достаточно хорошо. А он знал его очень хорошо. - Моя кобыла рязанская, русская. А у вас облако в штанах, - Сергей показательно запустил ладони в пустые карманы брюк и вывернул их наружу на потеху Толе, сидевшему в первом ряду. – Это что, русский образ? Это подражание не Хлебникову, не Уитмену, а западным модернистам! – с силой хлопнув осточертевшие бумаги прямо на замызганный пол, Есенин решительно покинул сцену. Он сказал уже всё, что хотел сказать. Пусть дальше «судят» без него, это всё равно лишь спектакль. Маяковский зажал его где-то по пути к курилке и затолкал в неприметную каморку с хозяйственным инвентарём. Кругом было пыльно и как-то затхло, но главное – перед глазами маячил горящий взгляд Владимира. Он, ничего не говоря и не спрашивая, впился в приоткрытые в возмущении губы, царапая двухдневной щетиной, и прижал к себе едва не до хруста в рёбрах. Есенин лишь выдохнул беззвучно ему в губы, не пытаясь больше остановить – не было смысла. - Что ты там плёл про мои агитезы? – хриплый шёпот, раздавшийся над ухом, заставил кожу на спине покрыться мурашками. Сергей ничего не ответил, лишь молча обнял за плечи, вплёл пальцы в волосы на затылке и, сильно сжав их, заставил оторваться чужие губы от собственной шеи. - Не до разговоров, давай по-быстрому, - прошептал поэт в губы распалившемуся до состояния печки Маяковскому и послушно повернулся к нему спиной. «Романтика», - иронично хмыкнул про себя Владимир, сдирая с балалаечника его штаны. Выходя из тесной каморки, встрёпанный и помятый, зацепивший кое-где рукавом пыль Есенин мурлыкал, как сытый кот, и призывно блестел на Маяковского аквамариновыми глазами. «Придушить бы тебя, зараза», - подумал Владимир, напоследок по-хозяйски прихватив несносного имажиниста за мягкое место.