Путь в бездну.

Тсунаеши грызет сухие губы и трет руками лицо до покраснения, снова утыкаясь взглядом в стопку книг, которые он перечитывает и тихо стонет от усталости, потому что неделя без сна – это не так уж и весело, а вместо того, чтобы найти нужную ниточку он только больше тонет в пучине отчаяния. В книгах, впервые на его памяти, нет ничего. Абсолютная пустота, и Тсунаеши соглашается, что «тайная техника Первого Вонголы» действительно тайная. Сотни книг, десятки бессонных ночей, и вот он уже полгода безвылазно почти сидит тут, в самой нижней части особняка, в надежде откопать хотя бы идею для дальнейших поисков. Надежды на это столько же, сколько и на солнце в этом забытом всеми Богами месте, но Вонгола (как забавно все ещё именовать себя этим именем, при этом, будучи абсолютно не привязанным к семье) слишком уперт и, наверное, наивен, потому что все ещё ищет. Он напоминает самому себе слепца, все ещё пытающегося понять, что значит «цвет» и чем отличается синий от красного. Тсуне в действительности кажется, что он не видит почти, потому что очки на нем с огромными толстыми стеклами, а буквы расплываются, не желают складываться в слова и Тсунаеши только благодаря фотографичной памяти помнит, что написано на пожелтевших страницах. На стене рядом с его «углом» висит собственный начерканный когда-то эскиз, на который Тсунаеши смотрит почти каждую минуту, волшебным образом возобновляя силы и желания продолжать работать, когда руки едва-едва шевелятся, а ноги пытаться встать бессмысленно – они не удержат его. Профиль Занзаса на клочке бумаги вышел на удивление удачным, как и насмешливый, полуленивый взгляд темно-вишневых глаз. Забавная бровь, делящаяся надвое, изящно вскинута в немом вопросе, а губы изогнуты в насмешливой улыбочке, которая немедленно заставила бы Сквало возжелать крови, а Луссурию проникнуться словами обладателя улыбочки и, наконец, заткнуться. Кажется, именно эта немая насмешка заставила Бельфегора впервые назвать Занзаса «Боссом»… Тсуна помнит эту улыбку с самого детства, правда тогда она красовалась на окровавленных губах, и была ещё и немного виноватой, потому что он, Занзас, снова влез в передрягу, и Тсунаеши, только-только вылечившему брата от насморка, придется возиться теперь с его ранами. Черные волосы в привычном для них подобии порядка, а перья забавно лежат на плечах, укрытых белой рубашкой, острый подбородок привычно гордо вздернут, а губы кажется вот-вот скажут привычное «Жалкий мусор». Тсуна лелеет этот сомнительный показатель своего таланта пуще своих глаз, рук и остального тела, ревностно скрывая маленький кусок полусожженой бумажки от любого нежелательного посетителя. Кроме Сквало, само собой. - Тсуна, не спишь?- Суперби рассматривает зевающего растрепанного мальчишку взволнованным взглядом, но Тсунаеши только лениво отвечает, откидываясь на кресле: - Я теперь никогда не сплю. Прямо как он,- убито добавляет парень, взмахивая ладонью и указывая куда-то за свою спину, куда Сквало не может смотреть уже почти два года, потому что ему кажется, что, посмотри он туда, и всего ему самообладанию придет конец. И он, наконец, скинется с крыши особняка, как и обещал себе, перед тем, как увидел состояние Тсунаеши. Сквало слабак, с легкой усмешкой думает он сам, каждый раз вспоминая, какое количество раз говорил ему об этом Скариани, и поражается, почему он тогда воспринимал это так злобно, хотя, вообще-то, Босс был прав. Сквало до сих пор сниться тот адский день, и он просыпается, крупно дрожа, а перед глазами у него до сих пор стоит больничное крыло, где мертвыми трупами лежат пятеро солдат, среди которых Ураган. И пусть все они уже вышли из комы (хотя иногда Сквало кажется, что это Вайпер так насмехается над его слабостью), пусть все уже хорошо, он не может перестать быть таким дерганным и неспокойным. Все вокруг до омерзительного спокойно, а у Суперби в груди медленно образуется что-то вроде огромной дыры в пустоту, и единственное что удерживает его, от того, чтобы не скинуться в эту метафорическую пропасть – это Тсунаеши. Тсунаеши, который уже полгода сидит в горе книжек, каких-то обветшалых журналов и дневников, и больше похож на призрака, с ещё более прищуренными, почти ослепшими, карими глазами. Тсуна рассматривает Сквало, и думает, что – да, не один он выглядит чересчур паршиво. Лицо Акулы какое-то серо-зеленоватое, осунувшееся и полное резких теней. Морщины – господи, а ведь ему едва перевалило за двадцать! – кажутся глубокими-глубокими, а тени на впалых щеках настолько темные и резкие, что Тсуне кажется, что у Суперби лицо вырублено из куска гранита. Мечник только слабо фыркает и опускается на свободный стул рядом с Тсуной: - Я отправил всех на задание, в замке почти абсолютно пусто, так что ты можешь работать, не боясь, что кто-то заглянет. - Ещё бы и тебя здесь не было,- ворчит Тсуна, и перелистывает ещё несколько страниц жизнеописания семьи Вонгола, пытаясь отыскать хотя бы упоминание о той самой технике. - Что, совсем пусто?- как-то разочарованно спрашивает Дождь, и Тсуна не находиться что ответить. Он зол. Правда, его злит, что почти каждую неделю любой из Хранителей считает своим долгом прийти, и почти два часа мариновать его расспросами о том, чего Тсуна НЕ ЗНАЕТ. Они будто бы совсем не переговариваются друг с другом, потому что задают до тупого одинаковые вопросы, и реагируют идентично настолько, что Вонгола только и мечтает, чтобы не расцарапать эти унылые, разочарованные и соболезнующие лица своими новыми лезвиями. Его изрядно бесит, что все положили на его плечи столько ответственности, что он просто не может подняться из-под этой тяжести. А эти чертовы взгляд только вбивают лишние гвозди в, и так под завязку заколоченный, гроб. - Ничего, можешь сам посмотреть,- резко, непривычно для невероятно спокойного человека, отзывается мальчишка, и отталкивает от себя все эти чертовы бумажки, а потом и вылезает из-за стола, медленными шагами, каждый из которых причиняет сводящую челюсти боль, как той пресловутой русалке из сказки, подходит к центру комнаты, сжимая кулаки и закусывая губы. Ему до сих пор больно смотреть на это, но он ведь сам решил, что будет жить здесь, поближе к брату, чтобы никогда не забывать, чего ради он терпит всех этих посетителей, всю эту бессмысленность поисков, и чего ради он вообще решил не вспороть себе вены. Потому что аппарат, от которого тонкие полупрозрачные трубки идут к глыбе льда, показывает, что внутри все ещё теплиться жизнь. Медленно, будто нехотя, отражается на черном экране аппарата лениво, замедленное биение чужого сердца. Тсуна изо дня в день прикладывает к огромной толще «огненного льда» ладонь, тщетно пытаясь почувствовать под своими тонкими пальцами это биение, чтобы точно удостовериться, что ещё не сошел с ума. Лицо брата все так же спокойно и светло, каким не было уже так давно, что Тсуна и забыл, когда в последний раз видел его таким умиротворенным. Теперь он все на свете готов отдать, чтобы с родного лица сошла эта извиняющаяся улыбка, а губы Занзаса изогнулись точно так же, как на клочке бумаги, который висит над рабочим столом в этой сводящей с ума комнате. Никто из Хранителей, не считая Тсунаеши, не могут находиться тут дольше часа. На них давит-давит-давит ощущение, что им тут не место, что сам мир тут как-то неправильно искажен, настолько не правильно, что даже Вайпер не мог быть здесь долго. Фигура в рваной рубахе вызывала даже у бесстрашного Бельфегора и сверхсдержанного Леви неприятную дрожь в коленях и жуткое ощущения холода и разрухи в их и без того покалеченных и выпотрошенных душах, будто бы высасывая из них последнее ощущение жизни. Сквало сдерживал себя, чтобы не смотреть, чтобы не сойти с ума. Остальные смотрели, но долго перенести не могли, потому что жуткая картина отпечатывалась на обратной стороне глаза, повсюду преследуя и вызывая лишь одно желание – забыть поскорее. Они пытались, жили спокойно, пока тело почти не сводило судорогой – хотелось увидеть снова, чтобы удостовериться, что Босс на месте, что он ещё «жив». В особняке Вонголы, по словам Сквало, было надгробие с высеченным на нем «Занзас Скариани» и постоянно засыпанное цветами, даже больше, чем надгробие недавно почившей госпожи Оттаво. Тсуна привык. Он уже достаточно сумасшедший и невменяемый, чтобы не ощущать пагубного влияния на себя это фигуры. В отличие от остальных, этот кошмарный образ давал ему хоть какой-то стимул жить, и мрачное, клубящееся внутри желание жить. Подпитываемое слабым желанием мести, само собой. Мести, которую он подарит Занзасу, когда тот «вернется». - Сквало, я уезжаю. - Что?- мечник пораженно вскидывается, но к мальчику все равно не оборачивается, упрямо продолжая сидеть к нему спиной. Тсуна краем глаза только замечает эту упрямую силу воли и проводит пальцами по льду, который тут же впитывается в самое нутро, но не замораживает, будто натыкается на стену. - Ты слышал. Здесь я ничего не найду, да и я уже решился. Поговорю с Верде, он мне задолжал ещё два года назад. Я пойду к Арии, она мне однозначно поможет. Не делом, так словом,- окончание фразы он почти шепчет, прикрывая усталые глаза и понимая, что уезжает надолго, а значит, надолго лишается и возможности касаться своего желания жить, видеть свою цель непозволительно близко и насиловать себя и свою душу этим упоительным ощущением. Он псих и ненормальный, он знает это, потому что не может отказаться от собственной пытки, постоянно касаясь этого льда, который не подпускает к себе, буквально, никого, кроме него. И с этим он тоже разберется. Суперби за спиной как-то тяжело вздыхает и Вонгола спиной чувствует, как расслабляется его вечно ровная спина, и как низко он опускает голову. - Как хочешь. Если ты уверен… - Я не вернусь сюда без решения проблемы, клянусь. А сейчас, перед тем как я уеду, будь добр, дай мне задание,- Тсуна тонко улыбается обескровленными губами и подходит к мечнику, кладя свою руку ему на плечо,- Повышенной сложности. Те, которые ты откладываешь для Занзаса. И Сквало подчиняется. Потому что Тсунаеши так напоминает Занзаса. Не своим внешним видом, не поведением или повадками…какой-то подавляющей внутренней силой, которая делает из него, Дождя, ещё что-то способное на действия. Что-то, все ещё напоминающее победителя Первого Императора Мечей.