Путь в бездну.

Сквало криво усмехается и захлопывает дверцу машины, закидывая ключи в один из многочисленных карманов на своей кожаной куртке, и скидывает высокие сапоги прямо у машины, не заботясь об обуви. Молодой человек прижимает к губам бутылку с ненавистным когда-то виски, и начинает свою ленивую прогулку по набережной, изучая берег перед ним. Вокруг только вода, песок и камни, ни одной души. Он чувствовал бы себя чересчур одиноким, если бы не привык к этому чувству с самого детства, где кроме него в семье было ещё семь таких же маленьких «Акул». Дед, конечно, как-то выделил его из общей массы, забрал к себе, начал обучать всему, что сам знал, но одиночество Сквало никогда не покидало. Он был один, даже когда вокруг начали появляться люди, нараспев восславляя его умения и навыки. Его отчуждение и непонимание такой больной заинтересованности в нем, простом мальчишке, приняли за гордость. Гордая Акула Когда он услышал свое новое имя, он едва не умер со смеху, потому что в нем не было гордости. В нем была только волчья тоска, клокочущая внутри ярость, непонимание и, возможно, капля зависти. К таким, как Каваллоне.. За то, что их любили, ценили и они были нужны. Потом, он, конечно, понял, что это всего лишь ещё одна игра на публику, которая скрывает за собой редкие завтраки за одним столом с любящим отцом, но все же. У него не было имени, у него не было семьи, у него не было прошлого и только слабый луч надежды вместо будущего. Конечно, он зубами и руками наперевес с мечом вырывал себе известность, заказы, заставлял себя бояться и ненавидеть. Он становился лучше и лучше с каждым разом, но чувствовал от этого только слабое ноющее чувство в груди, медленно ковыряющее дырку в том, что у людей зовется сердцем. Хотя обманываться всеобщей любовью было легко, даже приятно. Чужая зависть щекотала нервы, ненависть – разогревала слабую ярость и злость, желание что-то кому-то доказать…Он ощущал себя кем-то под этими режущими его взглядами. Он считал, что это и есть жизнь – быть растерзанным этими жадными, завистливыми и злобными взглядами. Пока не встретил Тсунаеши и Занзаса. О да, у их было все – деньги, власть не то, что над другими детьми мафии, но и над некоторыми их родителями. Они могли умело управлять своей маленькой мафией, растить то, что им хочется, играть в те игры, из которых потом бы выросли их личные генералы, как играл когда-то Петр Великий, но они не делали этого. Казалось, им вообще не было дело до кого-то ещё, кроме их самих. Они были вдвоем всегда и везде, они придерживали друг друга во время падений, и Суперби даже казалось, что они читают мысли друг друга. А ещё они смотрели на него заинтересованно. Не так как другие, с расчетливым интересом, хотя во взгляде младшего и проскальзывала такая нотка, но заинтересованно азартно, как-то даже по-доброму. Занзас искал в нем достойного противника и нашел его. Они вместе искали свой предел, и никак не могли добраться до черты. Они вместе собирались пробраться сквозь этот Предел Возможностей, за горизонт, за высшую черту силы, подняться выше всего. Глоток и ещё глоток – виски тяжелым неприятным комом лежит на дне пустого желудка, а Сквало петляет по мокрому песку, оставляя свои небольшие следы у самой кромки воды, которые тут же зализывает приходящая волна, пряча их в песке снова. Они почти прорвались, им почти стало тесно в этих рамках. Занзас, с его Яростью, и он, со своим Спокойствием – они удивительно ловко ломали границы Возможного, пытаясь проникнуть в Невозможное. Чертово слово «почти», чертовы рамки и чертово время, которое не дало потерзать себя чуть дольше им вместе. Сквало ненавидит себя, действительно, насколько это вообще возможно. Он ощущает себя предателем, их «семейным» Иудой, потому что во снах до сих пор ему является этот ужасный день, этот удушающее большой и тихий зал и этот отравляюще-спокойный взгляд Занзаса. Он ненавидит себя за послушание, которое ему не свойственно. Он ненавидит себя за медлительность, которая сковала его ноги и руки в нужный момент. Он ненавидит себя, за то, что это не он оттолкнул маленького Тсунаеши, а дал Боссу заковать себя во льдах на неопределенный срок. - Ты должен вернуться! Должен, слышишь меня, Занзас?! О, я знаю, ты меня слышишь, иначе мне бы не было так чертовски холодно и плохо, будто бы ты сверлишь меня своим гребанным недовольным взглядом каждую секунду! – Сквало почти складывается пополам от своих болезненных криков, и позволяет волосам пачкаться о мокрый сероватый песок и омываться ленивой волной, холодно режущей его пальцы. Он, и правда, мерзнет. Каждую ночь, каждую секунду, в него будто вонзают тысячи кинжалов, которые морозят его внутренности и заставляют страдать от своей ничтожной беспомощности. Он нелепо дергается и пытается что-то строить на осколках их бывшей жизни, подавая пример всем остальным Хранителям, и Тсунаеши, но у него единственного все рушиться в руках и покрывается пугающим инеем. Все разваливается в дрожащих руках, на которых ночами он видит смоляные волосы и алую кровь. Они сидели тут. Всего один раз, после одного из заданий. Вот точно так же пили виски, а Занзас грубо насмехался над ним и заставлял плясать, стреляя любимым оружием под босые ноги Акулы. Он подчинялся, потому что деваться ему было некуда, и Босс заразительно смеялся от его нелепых телодвижений. А ещё, они говорили. Много, Дождь даже не припомнит сейчас о чем, но и уснули тут же, под нагретым за ночь камнем. Он, Сквало, опершись на серый валун, и Занзас, положивший свою черную голову с жесткими волосами ему на колени, позволяя не отмытым от чужой крови рукам мечника мягко их трепать и лепетать что-то совсем уж трепетное и безликое, что и сам парень на утро забыл. Слова выветрились, а воспоминания горят на той стороне век, обжигая его холодные внутренности, и от этого контраста едва ли не более, чем от всех ударов, вместе взятых. Он гораздо чаще сидит в лазарете, рядом с одним из солдат, и пытается найти обезболивающее, хотя от таблеток уже не чувствует своих рук и язык не слушается, но он упрям, как боров, и продолжает искать. Только вот от душевной боли антибиотики не спасают. Как бы смешно и нелепо не звучало, он, Второй Император Мечей, правая рука самого устрашающего Босса нынешнего поколения, Дождь Варии, тот самый парень, который вытянул на своих плечах их Семью из «запоя»... он тот, кто все ещё не смирился с происходящим. Он просто не может поверить, что Занзаса нет. Он все ещё тешит себя надеждой, что Босc просто отлынивает от работы, прячась где-то на Карибах, в окружении «жгучих цыпочек», и домой совершенно не спешит. Суперби все ещё льет себе на голову виски, и даже начал разговаривать сам с собой, старательно копируя голос и манеру своего Неба. Он псих, почище, чем Тсунаеши и Бельфегор, вместе взятые и поделенные на всех Аркобалено. Он наркоман, только его наркота какая-то уж совсем не веселая – он складирует воспоминания о Скариани, бережно перебирает их и хранит с иступленной ревностью, отметая все сегодняшнее, из-за чего Луссурия думает, что у Дождя развился склероз от слишком больших переживаний за последние два с половиной года, и что вызывает у Леви непреодолимое желание отправить его спать. Мечник не спит три недели, живет на одном кофеине и виски. Он не ест, он работает и медленно тлеет под тяжестью своих мыслей. Эта прогулка – ещё один гвоздь в крышку его личного гроба, который, он надеется, когда-нибудь положат рядом с занзосовым. - Только вернись, и я тебе пасть разорву, чтобы ты вообще больше не ухмылялся!- кричит он в пустоту, медленно оседая на колени перед разыгрывающейся в море бурей,- Только вернись и я сломаю тебе все руки и ноги, или сразу хребет, чтобы ты вечность лежал в одной кровати и даже не мог кинуть в меня стакан с твоим любимым виски, который ты не смог бы пить! Только вернись, черт возьми, и я вставлю оба твоих пистолета тебе в жопу, чтобы ты перестал их использовать на мне. Кажется, он даже заплакал. Или это просто дождь забил по впалым щекам, по осунувшемуся лицу с слишком глубокими для двадцатилетнего парня морщинами, темными тенями лежащими на его мертвенно бледном лице. - Только вернись… и стреляй в мои ноги сколько угодно, я танцевать научусь ради тебя. Только вернись…и можешь вылить мне на голову хоть океан твоего виски…Только, мать его, вернись! В особняк он тем вечером так и не вернулся. *** - Тсуна-ни! Пойдем пить чай! – маленькая девочка, лет четырех от роду довольно улыбается и тянет сидящего в кустах среди большущих роз парня в беседку, что-то весело и непринужденно щебеча. - Иду-иду, Юни, уже иду,- улыбается в ответ парень, покорно шагая за девочкой и на ходу собирая все свои книжки и блокноты в висящую на плече сумку. Девочка звонко хохочет и бросает тонкую ладонь, продолжая бежать к беседке, где её уже ждут. Ария, мягко улыбаясь и внимательно слушая своего гостя, сноровисто разливает терпкий жасминовый чай по чашкам. Женщина выглядит здоровой и цветущей, как те самые цветы, под которыми Тсуна расслабляется последние две недели, и её щеки горят непреодолимым огнем лукавства и желания действий, которых в ней не замечалось уже довольно давно. Женщина вдумчиво кивает головой почти на каждый вопрос, несколько секунд раздумывая, и лишь один-единственный раз её голова понуро покачивается из стороны в сторону, под звучное цоканье гостя. - Мама! Мамочка, я привела Тсуна-ни! Он снова спрятался в розах и делал вид, что меня не слышал!- у малышки горят щеки от долгого бега и стыдливого смущения, а потом он переводит сверкающий взгляд синих глаз на посетителя,- Дядя Верде, скажите ему! Пусть он перестанет прятаться в таких очевидных местах. Мужчина в кресле-качалке только звучно расхохотался, продолжая невозмутимо поглаживать кончиками пальцев своего аллигатора, генномодивицированного и созданного лично им для своих непосредственных нужд. Он снова лениво поправил свои круглые очки и перевел взгляд болотно-зеленых глаз на парня, который шел к беседке, все так же по привычке уткнувшись в книгу. - Прости, Юни-чан, но у меня было одно более важное дело, я не успел снова спрятаться. Обещаю, когда я вернусь, я спрячусь так хорошо, что ты меня не найдешь. - А вот и найду,- Юни показала язык парню и улыбнулась,- я знаю тут каждый уголок! А ещё я вырасту и смогу смотреть даже на самых высоких-превысоких полках! Ария весело расхохоталась и подняла дочь на руки, садясь с ней в удобное плетеное кресло. Тсунаеши только улыбнулся на эту самодовольную речь и устроился на последнем пустующем кресле, подтягивая к себе маленькую чашку без ручек и осторожно делая глоток горячего чая. Теплая жидкость ту же змеей прокатилась по пищеводу, сворачиваясь в желудке, прямо под сердцем, и Вонгола блаженно улыбнулся, откидываясь на плетеную спинку деревянного кресла. - Те книги, что вы мне дали, дядя Верде…Крайне, крайне интересно. Животные из коробочек, подпитываемые пламенем… - Как думаешь, такое, возможно воплотить?- серьезно спросил ученый, глядя на мальчишку, что прищурившись, наблюдал за ним. Они были знакомы чуть больше полугода, и впервые встретились тут же, в скрытом ото всех особняке Джиглио Неро, о котором не помнили уже многие поколения, хотя когда-то он являлся их главным оплотом и домом. Верде приехал, чтобы увидеть дочь Арии, внучку Луче – его единственного Неба, которое он всеми силами старался когда-то уберечь … и не смог. Почему-то, молодая женщина только ему открыла тайну рождения девочки, ни один Аркобалено такой чести удостоен не был. Хотя, сейчас ему кажется, что это тоже был один из крайне продуманных и тонких планов, которые раньше плела и мать Арии, чтобы сплотить всех вместе, свести нужных ей людей. Тогдашний Тсунаеши разительно отличался от этого, живого и немножко безумного в своем маниакальном желании все узнать и понять. Сейчас, полный уверенности и сил для того, чтобы добиться Невозможного, тогда он напоминал Верде его точную копию. Он бы никогда не признался, но и сам выглядел так же, когда принял смерть своего Неба. Помниться, тогда он поставил себе целью построить машину времени, но даже привычная работа не смогла вытянуть его из пучины отчаяния. Он создал её, свою цель и мечту, но даже его разработки, теперь медленно набирающие популярность как Базука Десятилетия (одна-единственная в мире, созданная и доведенная до ума лично им), не смогли переместить его в прошлое и изменить его. С этой стороны, цель Тсунаеши – разрушить лед, созданный легендарной техникой Вонголы Примо – не кажется такой невыполнимой, к тому же вместе они гораздо быстрее и легче смогут найти ключ для выполнения этой цели. Кажется, они его уже отыскали. - Все возможно, дядя. При определенном упорстве и креативности, конечно,- лениво отозвался мальчик, продолжая пить чай из чашки и поправлять снова отросшие серебряно-каштановые пряди. Волосы все равно не поддаются на такие ухищрения и продолжают торчать во все стороны, точно у самого ученного в зеленой молодости, что вызывает противоестественную ностальгическую улыбку. Он бы никогда не признался бы в этом – да что уж там, если бы Ария не подтолкнула, он бы даже не подумал бы!- но он привязался к мальчишке родом из Италии со странным именем Тсунаеши. Ученый привязался к этой привычке недоговаривать и перебивать, к этим топорщащимся волосам, которые теперь ни одна расческа уложить не может, к этому горящему томной уверенностью взгляду, к этим маленьким ладошкам, которые так уверенно держат оружие, и уже несколько десятков раз спасали жизнь и ему, и людям его немногочисленной Семьи. Тсуна стал неотъемлемой частью жизни Верде за какие-то полгода, как и маленькая Принцесса Юни, они вписались в его жизнь крепко и прочно, и явно это когда-нибудь измениться. Они стали ему большей семьей, чем весь его маленький Клан и все Аркобалено за какие-то жалкие полгода, когда к одним он привыкал и десять лет, а к другим и всю свою жизнь, но так и не смог привыкнуть - А чего такие вопросы? - Ну, нужно же мне будет чем-то себя занять, после того, как мы с тобой пересечем предел Возможного. Думаю, коробочки – так и назову свое новое изобретение – будут достойной альтернативой?- мужчина довольно улыбается и делает глоток из чашки, уже покрывшейся холодной испариной от того количества льда, который в него закинул Аркобалено. - Когда исполняется одна мечта, мы тут же идем на поиски новой,- медленно, немного натужно, проговорила Ария, поглаживая черную макушку задремавшей дочери,- не так ли, мальчики? - Ты совершенно права, Ария. Как и всегда, впрочем,- улыбнулся женщине Гроза, из-за чего та тут же покраснела. - Не стоит преувеличивать мои навыки и мудрость, они все равно малы, по сравнению с теми, что были у мамы или теми, которые будут у моей дочери… - Не стоит преуменьшать их, Ария,- тут же мягко возразил сидящий напротив Тсуна, оторвавшись от разглядывания чая,- Возможно, ты и не перерождение легендарной Сепиры, но все ж ни разу не хуже, ведь уже долгие годы несешь на себе бремя Хранительницы Неба. При этих словах Верде слабо скрипнул зубами, сжав руки против воли. Он ненавидел напоминания о своем Проклятии, не потому, что имел из-за него ряд ограничений (впрочем, завершающихся на использовании Пламени), но из-за того, что знал, чего стоит это проклятие Хранителю Небес. Знал и ненавидел себя за это знание, ведь не представлял, что можно с этим сделать. С этого ракурса цель Тсунаеши вступала в рамки просто «Очень ложного» задания. - Тсуна ты и дальше продолжаешь занятия? - Да Ария, и тебе все равно не переубедить меня и не заставить изменить своего решения. Это нужно моему брату и я сделаю все, что смогу. Даже если из-за этого я испытываю физическую боль. - Перчатки уже почти готовы, Тсуна, осталось потерпеть совсем недолго. Возможно, через год ты сможешь выполнить то, до чего так долго стремился,- Верде успокаивающе кладет свою грубую мозолистую ладонь на похожую, не менее мозолистую и тренированную, чуть поглаживая. Он прекрасно понимает, чего стоит ожидание, но никак ускорить процесс не может. Счастье, что они вообще умудрились добыть этот сплав. Они заплатили за него немалую цену… Которую придется выплачивать ещё долгое-долгое время, о чем им снова напомнили. Черный браслет на руке молодого мальчишки снова загорается черным пламенем, и он ту же виновато смотрит на хозяйку дома, поежившуюся от замогильного холода этого Пламени, полностью противоречащего её собственному. Дочь на коленях заерзала и проснулась, недовольно, но понимающе хмурясь и немного дрожа от огромного скопления Ненависти в одном маленьком сгустке Пламени на тонком браслете. - Простите, мне снова придется вас бросить. Я надеюсь, не очень надолго. Дядя, думаю, мы встретимся уже в обговоренном месте,- Вонгола кивнул Аркобалено Грозы и поднялся из-за стола,- Юни, Ария…Думаю, я смогу приехать в ближайшие полгода. Хотя бы на пару дней. Парень улыбается девочке на маминых коленях тепло и непринужденно, целуя её в маленький лобик, и из его глаз на миг исчезает весь холод и отчужденность, которыми полон его взгляд в остальное время и снова встает на ноги. - Попрощайся с крестным, Юни,- улыбается дочери Ария и та грустно смотрит на парня. - Пока, Тсунаеши-ни. Возвращайся скорее. - Обещаю,- привычно обещает Тсуна, прекрасно зная, что свое обещание снова не сдержит. Парень спускается со ступенек чудесного бельведера в саду и взмахивает полами в миг появившегося из неоткуда плаща – того самого, варийского. Края его тут же теряются в окутывающей парня тьме – холодных пальцах самой Смерти, которая раз за разом тянет его к себе в обитель, заставляя работать на себя – и прощально улыбается сидящим в белой беседке людям, полностью погружаясь в вязкую Тьму. **** - Господин Бермуда, я снова к вашим услугам,- склонившись на одно колено, и опустив взгляд вниз, на выложенный плиткой мозаичный пол. Холод уже почти совсем не морозит, так, лишь немного колет кончики пальцев, пощипывая. От него уже не тянет могилой и плесенью, только едва заметной привычкой и обязанностью. Бермуда уже не вызывает прежних истерик, лишь почтительное унижение. - Рад, что ты отозвался на мой призыв так быстро, Вонгола,- улыбается малыш, покачивая маленькими ножками на плече у Джаггера. Наверное, хозяин Вендичче единственный среди Аркобалено, кто любит больше свою «детскую» форму, постоянно находясь в ней, не стесняя себя. - Я не мог иначе, - Тсуна склоняет голову ещё ниже, в привычном уже унизительном действии, потому что он все ещё помнит, на что способны цепи охранников Вендичче. Шрамы от них не заживают, хорошо, если раны вообще затягиваются. Он помнит цену непослушанию и своеволию, тут его этому научили лучше, чем в его семье, даже после этого Переворота. - Хорошо, что ты запомнил предыдущие уроки,- голос Аркобалено тих и пуст, абсолютно безразличен, и все, что в нем есть – это величие,- У меня есть к тебе задание. Выполнишь его – и мы сможем уменьшить половину твоего срока, который ты должен отработать. Вместо вечности - половину. - Что это за задание, господин?- Тсунаеши вскидывает голову, и челка снова прикрывает его глаза. - Ты должен поймать беглого преступника, иллюзиониста Рокудо Мукуро. Живым или мертвым.