Когда у любви много обличий

20 сентября, суббота Ненавижу физику. Она интересна в теоретическом плане и в опытах, которые иногда на уроке ставит учитель, но никак не в решении задач. Каждая задача, какой бы простой она ни казалась или ни являлась, вгоняет меня в уныние, за которым идет прострация. Вот как сейчас. Я смотрю то в учебник, то в тетрадь и вообще понять ничего не могу. Видимо, по домашней работе я снова получу низкий балл, и мне снова влетит от отца.       Я уткнулась лицом в сложенные бутоном руки и стала играться ручкой, прихваченной зубами. Хммм… Может, все-таки переступить через себя и попросить помощи у Сей-чана?.. От возникшей идеи я слегка поморщилась. Мне даже страшно представить, что он попросит взамен. В прошлый раз, во втором классе средней школы, когда дело касалось химии и я все же решилась на этот отчаянный шаг, он мне с самым серьезным видом заявил: «Хорошо. Взамен достанешь мне луну». Он определенно где-то услышал эту ерунду, за отсутствием юмора, посчитав ее шуткой. После получения, по моему мнению, отличных результатов Сей-чан еще раз напомнил о моей «плате», и мне пришлось немного поломать голову. Идея пришла, когда я открывала дверь своей маленькой гостинки, позвякивая брелком. На следующий день я обежала едва ли не все магазины сотовой связи и аксессуаров, но раздобыла брелок в виде полной луны и вручила его Сей-чану со словами: «Вот твоя луна. Она висела высоко, поэтому я ее достала. Все условия об «оплате» выполнены». Сейчас луна прицеплена к настольной лампе в его комнате…       Пока я, уставившись в учебник и погрызывая ручку, предавалась воспоминанию, телефон провибрировал о пришедшем сообщении.       Практически не меняя позу, я взяла телефон, выдвинула его, включая, и открыла сообщение. Оно было от Сейджуро и гласило: «Через 10 минут я буду у тебя». Вот так всегда: никогда не спрашивает, дома ли я, хочу ли я, чтобы он зашел. Просто ставит перед фактом. И сообщения неизменно короткие. Самое длинное было в три строчки. А еще у него есть привычка присылать мне сообщения на английском. Иногда меня это жутко раздражает, но я не считаю нужным говорить ему об этом. Толку-то все равно не будет…       С физикой у меня продолжало не ладиться. Только кончик ручки весь изгрызла, пока пустым взглядом смотрела на задачу и формулы, пытаясь отыскать нужную. Поэтому, немного отъехав от рабочего стола и развернувшись на стуле, я встала и пошла на кухню, которая отделялась стеной от основной комнаты, заваривать зеленый чай.       Налив в заварник только что вскипяченную воду, я зашла обратно в комнату, чтобы под конец дня убрать футон, всегда стелящийся в углу, недалеко от двери и двух больших коробок возле рабочего стола.       Засунув в шкаф футон, я разложила низкий столик, который использовался, когда приходили гости, поставила его где-то посреди комнаты, а потом начала протирать. И в этот момент раздался звонок. По-моему, 10 минут еще не прошли. Ну, ладно.       Кинув тряпку в раковину, я подпорхнула к двери, открыла и вернулась за порог. Сейджуро зашел со школьной и баскетбольной сумками и с каким-то праздничным пакетом жуткого розового цвета.       — И что это за третий лишний среди твоих сумок? — поинтересовалась я, пока он, отставив вещи в сторону, разувался.       — Это тебе. — Он взял свои вещи, впихнул мне в руки жуткий пакет и прошел в мою комнату; я просеменила следом.       — Лучше бы ты нашел себе девушку и дарил ей всякую ненужную ерунду, — проворчала я, поставив этот розовый кошмар на тумбочку, но так, чтобы он не соприкасался с несчастной лампой.       Не то чтобы я судила все и всех по упаковке и первому впечатлению вкупе с внешним видом, но конкретно розовый цвет я не переносила настолько сильно, что мне даже было не интересно содержимое.       — Если вспомнишь, я никогда не дарил тебе «всякую ненужную ерунду», — с ноткой уязвленности, ответил Сейджуро, садясь за столик в позу сэйза. — Нальешь чай? — посмотрел он на меня.       — Как раз заварила к твоему приходу, — улыбнувшись, кивнула я и зашла на кухню. Так же, как у Сейджуро, у меня зеленый чай был чаем приоритетным и единственным любимым из всех остальных, какие я знала. И он был одним из нескольких наших общих вкусовых предпочтений.       Я поставила чашку перед другом и села напротив «по-турецки». Он не любил, когда я так садилась, и всегда немного хмурил брови. Сначала эта реакция была признаком недовольства, но постепенно стала своего рода рефлексом или простой привычкой, выработанной, когда еще являлась чисто недовольством. Вот и сейчас также, только с решением отчитать. С последнего раза прошло немало времени.       — Сядь нормально, — буравил меня этим взглядом Сейджуро. — Когда ты сидишь за обычным столом, эта поза не сильно заметна, если не обращать внимания на осанку. Но за таким столом это выглядит даже вульгарно.       — Давай без лекций, — состроила я гримасу. — В сэйзе у меня быстро затекают ноги. А жертвовать своими ногами и самочувствием я не собираюсь. По крайней мере, сейчас. Если бы я была в обществе, где того требует этикет, то пожалуйста — я потерплю. А так… ни за что, — и сделала глоток.       Теперь к недовольству во взгляде Сейджуро примешалось неодобрение.       — То есть, по твоим словам, я не достоин этикета? — спросил он и выразительно уставился на меня.       — Взял и переврал мои слова, — возмущенно проворчала я. — Я так не считаю. Тем более, мы друзья. Мы ведь плескались в одной ванне, когда были детьми, так что не думаю, что я сижу перед тобой «вульгарно», — довольная своим ответом, я сделала пару маленьких глотков. Надо растянуть удовольствие.       — То есть, ты полагаешь, что, раз мы друзья, ты и голой можешь передо мной ходить? — серьезно, без намека на насмешку, поинтересовался Сейджуро.       Я почти подавилась чаем, рефлекторно ‒ без инстинкта самосохранения не обошлось — выплюнув его обратно в чашку, и обескуражено уставилась на друга. Надеюсь, это он так пытается шутить, а не спрашивает действительно серьезно. Хотя о чем это я… У него же отсутствует нормальное чувство юмора.       — Зачем ты дал мне этот пакет? И что в нем? — перевела я тему разговора в надежде, что его вопрос изначально не требовал моего ответа и дальнейшего обсуждения.       — Сама возьми и посмотри.       — Даже не подумаю, — скрестила я руки на груди, подозрительно покосившись на пакет. — Если открою его, то автоматически на что-то подпишусь. Твои подарки «чистые» только в день рождения и Белый день… Чего ты опять задумал?       Сейджуро хмыкнул, насмешливо изогнув уголок губ, встал, взял пакет, достал содержимое и стал распаковывать. Я с недоверием оглядела платье и подняла глаза на друга. Тот с непроницаемым выражением смотрел в ответ. Видимо, он ожидал, что я приду в восторг от этого свисающего нечто, тем более короткого. Хотя он прекрасно знает, что я не переношу все, что короче щиколотки и имеет юбку.       — Примерь, — дернул Сейджуро платьем. — Я купил размер XS и S, потому что точно не знал, какой тебе подойдет.       — Да ни за что, — нахмурившись, покачала я. — Сначала ответь, какой у моей жертвы повод?       — Я хочу, чтобы ты сегодня поужинала со мной и моим отцом, ‒ казалось бы, безапелляционно сообщил Сейджуро, но я уловила в его голосе… просьбу. Он постарался скрыть ее невозможностью отказа, но для меня она прозвучала очень четко.       Ошеломленная такой неожиданностью и настигнутая ворохом предположений, во все глаза смотря на друга, я поднялась и подошла к нему. Чтобы Акаши Сейджуро о чем-то вот так открыто просил кого-то! Просил о помощи!..       — Сей-чан, что случилось? Почему ты меня о таком просишь? — вернув своему лицу нормальное выражение, спросила я так, чтобы мой голос звучал обыденно и ни капли не заинтересованно.       Сейджуро никогда не любил показывать свои слабости, страхи, порой появляющуюся неуверенность, даже мельчайшие намеки на них. Потому что считал, что у такого, как он, их изначально не должно быть. Он никогда ни на что не жаловался. Никогда не требовал сочувствия. И, когда он рассказывал мне о своих трудностях и переживаниях, я отвечала ему так, чтобы наш разговор по своей атмосфере походил на обсуждение какой-либо темы, никак с ним не связанной. Делать столь тонкую языковую работу было очень сложно, особенно в начальной школе…       — Ничего не случилось, — сказал Сейджуро и повернулся ко мне спиной. Черт! Проштрафилась с голосом. Почему-то с каждым разом у меня получается все хуже и хуже. Но, несмотря на это, он продолжил: — Находиться рядом с отцом становится все невыносимее, особенно разговаривать с ним. Поэтому я хочу, чтобы ты мне составила компанию.       Сейджуро говорил спокойно и в какой-то мере отрешенно. Как-то, придя ко мне вечером после тренировки по баскетболу, на мой вопрос о том, почему он стал так часто оставаться у меня с ночевой, он ответил, что «дом душит» его. А теперь еще и его отец, Акаши Масаоми, один из самых влиятельных людей в Японии. Я практически всегда считала, что он ни то чтобы не ценит собственного сына, вообще в нем сына не видит — только наследника. Причем желательно наследника идеального, никогда не проигрывающего, не имеющего слабостей. Он давил на Сейджуро: давил своим авторитетом, своей властной личностью, опускал его, если он делал даже малейший промах, — и все с самого раннего детства.       Я давно не видела Акаши Масаоми, да и не горела желанием. Но я никогда не забуду, насколько он подавляющая личность. С младшей школы от его образа остались не самые приятные, даже жуткие воспоминания.       — Я примерю платья, а подходящий размер надену, — сказала я, сделав свой голос умеренно бодрым.       Сейджуро со сдержанным удивлением в глазах полностью развернулся ко мне. Нечасто я могу его удивить. Оттого такие моменты доставляют мне маленькое удовольствие.       — Уверена?       — Да, — кивнула я и для лучшей убедительности коротко улыбнулась. — Как будто у меня был выбор, — пожала плечами. — Пойду примерю их в ванной.       Одно платье я взяла из рук Сейджуро, а другое, еще упакованное, из пакета и зашла в ванную. Прислонилась к двери и прикрыла глаза. Я определенно пожалею об этом решении. У Сейджуро есть плохая черта — он часто забывает, что у меня есть собственное мнение и практически всегда ставит только перед фактом, не удосужившись узнать о том, что я думаю об этом самом факте. И хотя сейчас в его голосе отчетливо прозвучала просьба, она все же шла вместе с изначальной невозможностью отказа. Меня всегда такое его отношение ко мне выводило из себя. Но, кажется, в данной ситуации было нечто большее, чем эгоизм. Он попросил меня о помощи. Более того, он так открыто сказал о своем страхе (а подобное происходило крайне редко, так как единственное, что он морально ненавидел в себе — это чувство или даже просто ощущение страха), возможно, потому что опасался моего отказа.       Я тяжело выдохнула, смирившись с неизбежностью, положила платья на край ванны, сняла домашнюю одежду и надела платье размера S, поскольку XS даже по виду выглядело маленьким для меня.       Платье не выглядело дорогим, но, зная Сейджуро, таковым являлось. Оно было чуть выше колен, приталенное, спокойного телесного цвета, простого пошива с неглубоким вырезом, короткими прозрачными рукавами, уходящими вниз волной и пришитыми чуть ниже обозначения талии, и свободной юбкой. Основное платье было из более грубой ткани, поверх которого было нашито другое, чуть более длинное, чем основное, и из той же прозрачной ткани, что и рукава.       Я смотрела в зеркало, и мне очень хотелось сорвать с себя эту тряпку и вернуть ее Сейджуро. Мало того, что это было платье, так оно еще и полностью открывало мои ноги. Из-за некоторых особенностей я, по возможности, старалась их скрывать, не надевая ничего, кроме не слишком обтягивающих брюк или джинсов. Главную проблему составляла россыпь маленьких родинок, которую дополняло яркое родимое пятно полукруглой формы, расползшееся по коленной чашечке и чуть ниже; как бы я ни уговаривала родителей, они были против удаления хотя бы небольшого количества родинок и, тем более, были категорически против избавления от родимого пятна. Еще одним, пока незаметным, недостатком, из-за которого я также носила не слишком обтягивающие брюки или джинсы, я считала классическую фигуру, доставшуюся от мамы, — округлые бедра, начавшие рано формироваться и в большинстве не свойственные среднестатистическим азиатским девушкам. Все это вместе взятое доставляло мне немало трудностей и прибавляло небольшую долю комплексов и неуверенности, которые я особенно остро чувствовала, когда оказывалась на пляже в вынужденно надетом купальнике или… как сейчас.       Однако данную гремучую, по моему мнению, смесь разбавляли смягчающие факторы. Исключая недостаток в фигуре, мама наградила меня тонкими руками и талией и выразительными, не такими по-красивому большими, как у нее, зелеными глазами. Но тем, что мне в себе по-настоящему нравилось, были губы, не пухлые, но красивые из-за четко прорисованной формы под названием, как когда-то сообщил брат, «лук Купидона». Все остальное не отличалось чем-то примечательным. Овально лицо с мягкими чертами. Очень светлые, платиновые прямые волосы до лопаток, которые я чаще всего заплетаю в низкую косу, собираю в высокий хвост или закрепляю «крабиком»…       Через зеркало я с гримасой обреченности таращилась на свои открытые ноги, желая, чтобы это платье магическим образом увеличило свою длину хотя бы до колен. Платье выполнять мысленное желание не собиралось, и мне оставалось лишь тяжело вздохнуть.       Я вышла из ванной и зашла в комнату. Сейджуро сидел за столиком в той же позе и задумчиво разглядывал остывший чай.       — Ты долго, — подняв голову, сказал он.       — Я приходила в себя после пережитого потрясения, — нахмурившись, недовольно пробурчала я.       Сейджуро оглядел меня с головы до ног и, поскольку еле заметно улыбнулся, остался доволен моим внешним видом. В отличие от меня. Я чувствовала себя в этой дорогущей вещи ужасно неуютно.       — Ты хорошо смотришься в этом платье, — сделал комплимент Сейджуро, но мне он не понравился. Ни черта ни хорошо. ‒ Чем ты недовольна относительно моей покупки?       — Ты знаешь, чем, — насупилась я. — И не говори так, будто я уговорила тебя купить мне эту тряпку! — прошла и села за столик, только теперь тоже в позу сэйза, так как сидеть по-турецки в данном одеянии было бы действительно вульгарно.       — Все твои комплексы по поводу своих внешних якобы недостатков — лишь плод твоего воображения. Потому что только ты их ставишь в категорию недостатков, хотя они являются особенностями…       — Хватит, Сей-чан, — скрестила я руки перед собой и сразу же опустила их. — Ни слова больше. Мне хватает нудных лекций от брата. Его я еще выдержу, но ты точно доведешь меня своими нравоучениями… Во сколько у тебя ужин с отцом?       — В восемь мы должны быть у меня дома, — сказал Сейджуро и посмотрел на наручные часы. Я тоже, только на настенные. Стрелки показывали 19:25. — Тебе нужно научиться слушать других людей, — снова обратил взгляд на меня. — Они не всегда говорят абсолютно ненужную информацию. А твой брат очень умный, для своего возраста даже слишком умный.       — И это говорит мне тот, кто больше, чем кто-либо, терпеть не может Мироку, — усмехнулась я.       — Я сейчас говорил о нем с объективной точки зрения. То, что я его не выношу, не имеет никакого отношения к восприятию его личностных и умственных качеств, — отчеканил Сейджуро таким тоном, будто объяснял это маленькой глупой девочке.       Я, как это состояние показывают в аниме, была «в капле». Именно из-за вот такой его манеры речи и некоторых особенностей общения с ним я уже с начальной школы думала, говорила и понимала совершенно иначе, чем мои сверстники и дети взрослее меня. Мое умственное развитие не соответствовало физическому, на пару годов опережая его (зимой мне исполнится 15 лет). Одноклассники косо смотрели на меня и считали странной. Поэтому я научилась скрывать эту «странность», чтобы не доставлять себе проблем, так как прекрасно знала, насколько многие люди не переносят тех, кто очень сильно отличается от них. И сейчас, в третьем классе средней школы, я делала то же самое.       — Может, мне налить тебе горячего чаю? А-то этот уже остыл, — спросила я, потянувшись к его чашке.       Сейджуро хлопнул меня по руке, которую я тут же, обиженно надув губы, убрала, и загородил чашку ладонью, словно забором. Порой ведет себя, как ребенок. Бывают такие проблески. Правда, очень редко и недолго.       Только я хотела возмутиться такой его реакции, как он, неодобрительно смотря на мои волосы, хмуро сказал:       — Иди лучше заплетись нормально: ощущение, будто у тебя на голове ворона свила гнездо.       Моя бровь непроизвольно нервно дернулась, выражая этим все мои чувства от очередной неудавшейся шутки или подкола. Надеюсь, я не единственная, кто удостаивается такого издевательства.       Я встала и подошла к зеркалу. Ладно, признаю, на голове у меня было черте что, но оно никак не походило на воронье гнездо. Вот ведь юморист без юмористического дара. Нечего вставлять заезженные приколы-сравнения, когда они хоть сколечко не соответствуют действительности.       Я распустила волосы и, расчесав, стала их переплетать в обычную низкую косу. Покосившись на Сейджуро, я заметила, что он, облокотившись на книжный шкаф, наблюдает за моими манипуляциями.       — Сей-чан, а твоя команда тоже попадает под обстрел твоего «искрометного юмора»? Или я одна такая? — поинтересовалась я, закрепляя косу на конце резинкой.       — А что, у меня плохо выходит? — серьезным голосом спросил Сейджуро так, будто ответ ему был необходим, как воздух. Я посмотрела на него: выражение его лица было тоже серьезным, а глаза внимательно, с ожиданием смотрели на меня.       — Думаю, тебе не стоит тратить свои умственные способности на такую ерунду. Ты и без юмористической мишуры хорош, ‒ ответила я с легкой улыбкой. — Кстати… разве к платью не прилагаются туфли? ‒ посмотрев на свои ноги, спросила я, а затем подняла глаза на Сейджуро. — У меня их нет.       — Вполне подойдут босоножки, — сказал он. — У тебя они есть. Светлые. Ты их летом носишь.       Я кивнула и открыла шкаф. Сев на корточки, достала несколько коробок, лежащих под нижней полкой с одеждой.       — Мне иногда кажется, что ты знаешь весь мой гардероб, — пробормотала я, открывая каждую коробку в поисках нужной обуви.       — Так и есть. Ты не отличаешься особой оригинальностью в одежде.       Я кинула на друга сердитый взгляд и достала босоножки, которые каким-то образом были впихнуты между зимними сапогами. Сложила все обратно и поднялась.       — Почему это я не отличаюсь оригинальностью? — запоздало возмутилась я.       — Как будто не знаешь. Одеваешься, как пацанка. Ни одной хотя бы женской кофточки нет.       — Тоже мне, критик нашелся, — надулась я, хотя это была чистая правда. Что поделать, если в таком стиле я чувствую себя более комфортно, чем, например, в этом платье, в котором не то чтобы комфорта не ощущается, так еще и неудобно ходить.       — Ладно, идем, — сказал Сейджуро, кинув взгляд на часы.       Взяв сумки, но оставив мне жуткий пакет, блестящий на тумбочке, он вышел на кухню. Захватив ключи и телефон, я вышли следом и быстро переобулась. Мы покинули квартиру и, когда я закрыла дверь, спустились.       Машина стояла недалеко от моего дома. При переезде в квартиру я попросила Сейджуро, чтобы водитель этой дорогой иномарки парковался подальше от моего жилища, потому что не хотела выслушивать перешептывания соседей, видеть их косые взгляды и терпеть вопросы. Район-то совсем обычный, здесь люди не привыкли к такой разъезжающей роскоши.       Мы сели в машину. Получив от Сейджуро разрешение, водитель тронулся с места. Машина ехала плавно и спокойно, но меня все равно начало укачивать. Я с детства не переносила езду на каких-либо машинах, хотя остальные виды транспорта мой организм воспринимал нормально.       Я откинулась на спинку сидения, зажала рот рукой и прикрыла глаза, стараясь дышать глубоко и ровно. Сознание медленно вращалось вокруг своей оси, и мне казалось, будто меня постепенно уносит за пределы земного шара. К горлу подступал ком, который я периодически сглатывала. Шикарная ситуация. Когда-нибудь придушу Сейджуро за такую неосмотрительность. Знает же о моей слабости, но все равно садит в машину.       — Тебе дать пакет? — осведомился Сейджуро. Этот дежурный вопрос, являющийся уже чем-то само собою разумеющимся, не так давно начал меня дико раздражать, но я упорно терпела, не понимая, почему его нельзя изменить, оставив прежний смысл. Хоть какое-нибудь разнообразие.       — Не задавай глупых вопросов. Я сосредотачиваюсь, — пробурчала я в ладонь, не удостоив друга взглядом.       — Может тогда окно открыть? — не унимался Сейджуро, будто специально, хотя издевки в его голосе не слышалось. Или, может быть, я не в том состоянии, чтобы что-то различать.       — Себе открой, чтобы воздух забился тебе в рот и мешал разговаривать, — процедила я сквозь зубы, все же разомкнув глаза и кинув на него злобный взгляд. Сейджуро сидел, подперев щеку рукой, и смотрел в окно.       — Что ж, тогда просто потерпи немного, — сказал Сейджуро. Ну точно издевается.       Я снова прикрыла глаза, продолжая дышать глубоко и ровно. Нужно было подумать и понять точную причину, из-за которой Сейджуро попросил — без возможности отказа — поужинать с ним в малоприятной компании его отца. Потому что вытягивать из друга эту точную причину все равно, что пытаться добиться вразумительного ответа от брата на его очередной сумасшедший финт. То есть абсолютно нереально.       Я знала Сейджуро с детства. И знала о его проблеме. О расщеплении личности, точнее — о диссациативном расстройстве личности. К счастью, альтер-эго у него было в единственном экземпляре, но восполняло оно это минимальное количество тем, что походило больше на брата-близнеца, на отдельную личность, чем на составляющую сознания моего друга. Единственно, в чем они оба были похожи, — это умственные и физические качества и непреодолимая жажда победы. И если у Сейджуро эта жажда победы была результатом отцовского воспитания, то его альтер-эго полагал, что для него «побеждать — это то же самое, что и дышать», приправленная верой в собственный абсолютизм и непогрешимость, безошибочность мнений, решений и действий.       В детстве они без каких-либо признаков сменяли друг друга. Вот Сейджуро отвернулся достать с полки книгу, а повернулся — и на меня уже смотрят разноцветные глаза. Моргнул — и снова поменялись местами. Устало потер или просто прикрыл глаза — и вновь смена личностей. Поначалу мне было сложно, а потом я привыкла, до определенного момента не придавая этому большого значения. Я не понимала спокойное отношение Акаши Шиори к тому, что у ее сына серьезное психическое расстройство. Но, когда мне стукнуло 11 лет и когда Сейджуро стал все лучше контролировать свое альтер-эго, я поинтересовалась. На мой вопрос она ответила с доброй, подернутой грустью, улыбкой: «Я тайно водила Сейджуро к хорошему специалисту. Он сказал, что, возможно, расщепление личности ‒ результат давления моего мужа на сына. Что вылечить он не может, так как разрешение этого состояния лежит полностью на Сейджуро. Так что, как видишь, врач лишь провел тренинги по контролю над второй личностью. Но они оба — это один человек. Они оба — это мой сын»…       К 12 годам Сейджуро мог без особых усилий удерживать альтер-эго в подсознании. Но после смерти Акаши Шиори все резко изменилось. Смерть матери сильно в эмоциональном плане подкосила моего друга. Альтер-эго нашло брешь в его защите и, как только защита хоть немного слабела, как кувалда, пробивающая одну преграду за другой, оно стало пробивать свой путь к свободе, пытаясь занять место настоящей личности. В такие моменты левый глаз, по словам Сейджуро, начинал болеть «жгучей, почти раскаленной болью»… Поэтому, вероятнее всего, — и даже, скорее, без всяких вероятностей — при общении с отцом Сейджуро приходится контролировать свои эмоции и одновременно удерживать главенство собственной настоящей личности, а ведь это невероятно трудно — вести двойную эмоциональную игру, одна сторона которой находится внутри тебя, а вторая — снаружи.       Я очень редко — можно посчитать на пальцах — разговаривала с Сейджуро о его проблеме. По возможности, я старалась хотя бы напрямую не затрагивать эту болезненную тему. Поэтому знала не так много, как хотелось бы. Зато я неплохо знала его альтер-эго, и мне не казалось удивительным, что, пытаясь вырваться на свободу, оно причиняет боль Сейджуро. Из-за своего характера альтер-эго как раз и ассоциировалось у меня с раскаленным металлом…       — Такара, ты меня слушаешь? — дернул меня за плечо Сейджуро. Я вздрогнула и немного приоткрыла глаза, показывая, что теперь я его хотя бы слышу. — Ты что, уснула? — нахмурился он.       Я помотала головой, прогоняя воспоминания и мысли, которые продолжали, как картинки, поставленные на слайд-шоу, мелькать в сознании, мешая сосредоточиться, и спросила:       — Нет. Так что ты говорил?       — Я сказал, что тебе уже не так плохо ездить на машине, как было раньше, — не собираясь лезть ко мне с расспросами и не обратив внимания на моим мотания головой, терпеливо повторил Сейджуро. — По крайней мере, на этой иномарке. После второй поездки я подумал, что если ты и будешь со мной ездить куда-нибудь, то на точно такой же машине. Поэтому тебе сейчас не настолько плохо, как было раньше. Организм уже давно начал привыкать. Правда медленнее, чем я ожидал… Ты не заметила?       — Нет, — честно призналась я и четче прислушалась к своим ощущениям. А ведь и правда. Меня укачивает, голова кружится и к горлу периодически подступает. В то время как раньше меня едва ли наизнанку не выворачивало и живот ужасно болел.       Убрав руку от губ, я посмотрела на Сейджуро и сказала с улыбкой:       — А ты здорово придумал. Действительно не так плохо. Спасибо.       — Порой ты бываешь ужасно невнимательной. Особенно, когда это касается чего-то по-настоящему важного, — покачал головой Сейджуро.       Я усмехнулась, не став комментировать его ворчание-отчитывание и снова сглотнула. Что бы он там ни говорил про привыкание моего организма к этой иномарки машины, ужинать сегодня мне придется во второй раз. Потому что первый исчезнет в пакете, как только машина тронется с места. Ну, ладно. Не велика беда.       Оставшийся путь мы ехали в молчании. Я смотрела на огни города, мелькавшие за окном, и все так же глубоко и ровно дышала. В салоне машины стояла тишина, и оттого мое дыхание казалось громким. Водитель иногда поглядывал на меня в зеркало заднего вида. Он пытался делать это незаметно, но у него ничего не выходило: я отлично чувствую, когда на меня внимательно смотрят или поглядывают. Наверное, водитель из-за нашего с Сейджуро разговора следил, чтобы мне не стало хуже или чтобы он вовремя смог остановить машину.       А Сейджуро, откинувшись на спинку сидения, неотрывно и задумчиво смотрел в окно. И слегка хмурился. Мне иногда было интересно, о чем он думает. Порой я могла понять, что он чувствует, хочет ли говорить на ту или иную тему, как поступит в той или иной ситуации. А порой я не только не понимала его, но и не могла «прочитать» — он как будто становился для меня книгой на давно забытом языке. Насколько я знаю, единственным человеком, который мог всегда «прочитать» Сейджуро, был мой брат Мироку. Но он вообще по-странному уникальная личность, требующая отдельного внимания…       Занятая задумчивостью и сдерживанием своего отвратительного самочувствия, я не заметила, как мы въехали во двор, ведущий к дому Акаши. Заметила только тогда, когда водитель остановился напротив главного входа и меня начало «отпускать». Как же хорошо. Жизнь словно вновь наполнилась красками.       Сейджуро сделал знак водителю, что не надо вставать и открывать ему дверь (эта условность ему не нравилась) и вышел из машины. Я тоже выбралась из нее и с удовольствием вдохнула свежий воздух, показавшийся мне после этого жуткого транспортного средства долгожданной живительной влагой, словно путник, выбравшийся из лап беспощадной пустыни.       Сейджуро поторопил меня, и я пошла следом. Мы миновали ворота, которые нам открыли, когда услышали голос Акаши-младшего, и направились по тропинке, разделяющей две части большого и невероятно красивого сада. В основном доме семьи Акаши я бывала очень часто только в детстве — до смерти Акаши Шиори, матери Сейджуро. Теперь же все кардинально изменилось — Сейджуро остается у меня чаще, чем я бывала здесь в детстве и до сих пор. Но, несмотря на то, что я знала этот дом практически вдоль и поперек, — за исключением тех комнат, посещение которых было строго запрещено, — он все равно вызывал у меня эстетическое восхищение. Огромный, выполненный наполовину в традиционном японском стиле, наполовину — в современном европейском. Почти дворец.       — А твой отец знает, что я буду ужинать вместе с вами? — запоздало поинтересовалась я. И мне тут же стало страшновато. Не хочу видеть его холодный неодобрительно-презрительный взгляд, от которого кажется, что тебя резко забросили на Плутон. Аж мурашки.       — Не знает. Думаю, твоего присутствия он не одобрит, — ответил Сейджуро буднично, и на лице у него ничего не отразилось.       — Погоди-ка, — остановилась я; Сейджуро тоже остановился и спокойно посмотрел на меня. Раздражает. — Ты решил надо мной поиздеваться, да? Или решил меня загнать в жуткий стресс? Или, может, это интересно ‒ наблюдать за зверьком, мечущимся по клетке от страха? Или…       — Успокойся, — взял он меня за плечи и посмотрел прямо в глаза — так же спокойно и как-то расслабленно. — Из-за того, что ты поужинаешь в компании моего отца, с тобой ничего не случится. Просто веди себя спокойно и отвечай на его вопросы, если они от него последуют. Твое присутствие будет не одобрено, но он не выставит тебя за дверь из-за этого. Постарайся спокойно перенести его неодобрение, не показывая, что заметила этого.       Сейджуро отпустил меня и выпрямился, но не разорвал зрительного контакта, а я не отвела взгляд.       — Твое присутствие мне действительно поможет, — продолжил он без каких-либо особых эмоций. Как будто просил меня подработать. Даже немного обидно. — Я смогу легче перенести общество отца и все его недовольство. Обещаю, ужин продлится недолго.       Сейджуро слегка улыбнулся. Я тоже улыбнулась — легко, но кривовато, с толикой неуверенности — и кивнула. Отступать уже поздно, паниковать — тем более.       Мы поднялись на веранду. Дверь сразу же открылась. Возле двери стоял дворецкий Такахиро Косаку. Я его знала, так как он давно служит в семье Акаши.       — Добро пожаловать, Акаши Сейджуро-сама, — поклонившись сайкэйрэй, почтительно поприветствовал он, потом посмотрел на меня, поклонился одзиги и тоже поприветствовал, только без почтения, обычно: — Добро пожаловать, Акияма Такара-сан.       Я в ответ отвесила тот же стандартно-вежливый поклон и незаметно напряженно выдохнула. Я всегда неловко себя чувствовала в этом доме, как будто попадала в другой мир, в котором являлась совершенно инородным предметом. Подошедшая служанка, почтительно поклонившись и поприветствовав Сейджуро, взяла у него сумки и удалилась.       — Ужин уже подан. Акаши Масаоми-сама Вас ожидает, — сообщил Такахиро Косаку.       Сейджуро лишь кивнул и пошел по длинному коридору. Я последовала за ним, весь путь опасливо поглядывая по сторонам, будто какой-нибудь злой дух мог вынырнуть из стены и наброситься на меня. Последний раз я была в этом доме после смерти Акаши Шиори, и-то только по просьбе Сейджуро. Когда его мама была еще жива, атмосфера внутри этого дома ощущалась для меня более теплой, нежели сейчас — тяжелой и неприятной. Или просто, будучи ребенком, я ничего тяжелого, за исключением отца Сейджуро, здесь не замечала.       Я глубоко вдохнула и резко выдохнула. Помотала головой, скорчив гримасу, будто съела что-то ужасно горькое. Сейджуро коротко взглянул на меня, но ничего не сказал.       Мы подошли к двери. На какое-то мгновение, когда Сейджуро обхватил ручку, я заметила, насколько он не то чтобы дверь открывать не хочет, но и входить. Это нежелание промелькнуло быстро, но ярко. Я кашлянула, чтобы он не мешкал. Ему не хочется видеть своего отца… а мне каково? Я чувствую свою инородность так невозможно остро, что желание вылететь из дома и больше в него не возвращаться с каждой секундой приближается к безразмерной форме…       Сейджуро повернул ручку, открыл дверь и вошел. Акаши Масаоми восседал во главе длинного стола. Он холодно посмотрел на сына. А меня удостоил более холодным неодобрительно-презрительным взглядом. Как посоветовал Сейджуро, я не показала, что заметила это.       — Добрый вечер, отец, — поклонился Сейджуро.       — Добрый вечер, Акаши-сама, — поклонилась я, удивившись, как спокойно звучит мой голос с учетом того, что внутри меня сейчас надрывается вулкан, готовый в любую минуту взорваться.       Мы сели за стол: Сейджуро — напротив отца, а я — сбоку от Сейджуро.       — Ты не предупредил о госте, — сказал Акаши Масаоми. — Это очень невежливо по отношению ко мне. И к гостю. В следующий раз предупреждай заранее. Но лучше, если следующего раза не будет.       Он так учтиво оскорбил меня, хотя обращался исключительно к Сейджуро, что я даже мысленно не смогла полноценно возмутиться. Только поразиться этому явному пренебрежению к моему присутствию. И при этом он еще говорит что-то о вежливости!.. Однако вспыхнувшие во мне эмоции никак не повлияли на невозмутимое выражение лица. Я снова заметила, как Сейджуро покосился на меня.       Акаши-старший позвал служанку и велел принести мне ужин. Едва ли не через мгновение он стоял передо мной — настолько быстро служанка его принесла. Я кивнула женщине в знак благодарности, после чего она удалилась.       — Можете приступать, — разрешил Акаши Масаоми таким повелительным тоном, будто и чихнуть в его присутствии можно только с его согласия.       Я взяла палочки, которыми орудовала не очень хорошо, отчего приходилось нервничать еще сильнее, и принялась за еду. Как представлю, что после этой трапезы мне придется трястись в машине, заранее становится плохо. Да и атмосфера отбивает аппетит, которого в данный момент у меня даже сколь-нибудь не ощущается.       «Вселенная, помоги мне пережить этот вечер», — взмолилась я.       — Несмотря на то, что еще только начало учебного года, твои отметки уже по некоторым предметам снизились. Подобное наблюдалось и в прошлом году. Я полагал, что ты одумаешься и примешь меры, и потому откладывал этот разговор. Но, судя по всему, я зря рассчитывал на твое благоразумие, — сказал Акаши Масаоми, посмотрев на Сейджуро. В его голосе не было определенных для этих слов эмоций, но в глазах они отчетливо отражались. — Ты обязан быть лучшим в школе. Возможно ли, что на ухудшение твоих результатов повлияли занятия баскетболом и твой пост капитана команды? Или это связано с тем, что с начала учебного года ты редко бываешь дома?       Я едва не подавилась от последнего вопроса, кое-как незаметно справившись со своей реакцией. Сейджуро выглядел расслабленно. Он ни одним движением или жестом не показал, что по-настоящему чувствовал.       — Почему ты молчишь? Не можешь придумать себе оправдание? Отвечай.       — Для этого нет причин и оправданий. Я восстановлю свои рейтинги, можешь на меня положиться, — сказал Сейджуро спокойно, ответив прямым взглядом на строгий и недовольный взгляд отца.       — Я на это надеюсь, — нахмурился Акаши Масаоми и почему-то перевел взгляд на меня. Я сильнее сжала палочки, чтобы не сжаться самой. — А что насчет вас, Акияма-сан? Каковы показатели в вашей учебе? Я хочу знать, что у моего сына достойные друзья, которые никогда не опозорят через него имя семьи Акаши.       Мне вмиг стало нехорошо. В голове все мысли разом превратились в запутанный клубок. Я сглотнула, пытаясь как можно лучше скрыть свое настоящее состояние.       — Мои учебные показатели не так хороши, как у Сейджуро-сама, — осторожно, с расстановкой отвечала я, стараясь выдержать прямой взгляд Акаши Масаоми, не отвести свой и при этом сохранить внешнюю невозмутимость, — но в своем классе я была где-то в середине списка по успеваемости. О сегодняшних рейтингах пока рано судить.       Мне не нужно было смотреть на друга, чтобы знать, как он отреагировал на этот суффикс наивысшего уважения. В другой ситуации он бы, несомненно, выказал раздражение и отчитал меня, но сейчас все было по-другому. Ему нельзя отвлекаться на такие пустяки. Да и меня больше всего напрягает реакция Акаши-старшего: его взгляд стал пренебрежительным, и впоследствии только так он на меня и смотрел.       — Что ж, я полагал, что у вас все гораздо хуже, — заметил Акаши Масаоми, а мне было откровенно плевать на его мнение, только его взгляд ужасно угнетает. — Вы занимаетесь чем-нибудь в свободное от учебы время? Увлекаетесь чем-нибудь серьезным?       — Да, — кивнула я. — Я рисую карандашом и принимаю небольшие заказы. Состою в плавательном клубе Тейко, плаваю дельфином. Иногда играю в теннис с братом, но как любитель и исключительно ради удовольствия. Ничем серьезным я не увлекаюсь. Но мне очень нравятся древнегреческие и древнеримские поэты и многие произведения из классической литературы.       — Что ж, хорошо, что у вас разносторонние интересы, — снова выдвинул свою оценку Акаши Масаоми неизменно пренебрежительно. — Я бы разочаровался в сыне, если бы его друзья оказались ничем непримечательными личностями… Сейджуро, — обратил он взгляд на него, — вы играли в теннис один на один?       Сердце начало отплясывать за ребрами румбу.       — Да. Было несколько сетов.       — Десять, вроде бы, — напомнила я, чувствуя, что еще немного ‒ и лишусь жизненно важного органа.       — И каковы результаты? — Акаши-старший почему-то перевел внимательный взгляд на меня. Понятно, что таким образом он желал узнать, кто чаще оставался победителем.       Я сглотнула и растерянно посмотрела на Сейджуро, глазами прося о помощи. Напрасно — поддержки я не нашла, потому что друг был занят своей борьбой: старался сохранять спокойствие на слегка побледневшем лице. Поэтому я взяла себя в руки и ответила с робкой улыбкой:       — Я не слишком хорошо играю в теннис, и Сейджуро-сама был для меня очень сильным противником, хотя я и старалась. Он одержал победу во всех сетах. Думаю, если бы он серьезно занялся теннисом, то и в этом спорте он был бы лучшим.       Подведя итог, я снова робко улыбнулась. И осторожно, коротко взглянула на Сейджуро. Он все так же оставался внешне непоколебимо спокойным, только дышал как-то тяжело и палочки сжимал сильнее. Это заставляло меня волноваться сильнее.       «Продержись. Пожалуйста, продержись», — волновалась я.       — Я не сомневался в его победе, — между тем сказал Акаши Масаоми, устремив прямой взгляд на сына, на который тот коротко ответил. — Мне нравится, что он даже своим друзьям не поддается. Когда один человек поддается другому, чтобы не задеть чувств оппонента, оба теряют жизненную хватку. Особенно тот, кому поддавались, потому что он расслабляется, перестает стараться и забывает об упорстве.       — Верно, отец, — сказал Сейджуро. — Я никому не собираюсь поддаваться. Даже если это дружеская игра. И даже если в ней мой главный противник ‒ девушка.       Мы переглянулись. Я моргнула, как бы «кивнув» взглядом.       — Акияма-сан, вы сказали, что состоите в плавательном клубе, — продолжил допрос Акаши Масаоми. — Вы входите в состав команды?       — Да.       — И участвуете в соревнованиях?       — Да, но не во всех, потому что не всегда в межшкольные соревнования включен стиль плавания дельфином.       — И какие места вы занимаете?       Я снова сглотнула и немного замешкалась. Сейчас этот человек смотрит на меня с пренебрежением, а после ответа будет смотреть с презрением. Не то чтобы для меня важно его мнение, но при таком взгляде вкупе с давящей аурой моя нервозность сжимается и превращается в мерзкий пульсирующий комочек, который дергается в моем сознании, мешая здраво мыслить.       — Скажу честно, до первого места я не дотягиваю, — не теряя невозмутимости, сказала я таким голосом, который показывал, что я нисколько этого ни стыжусь; это было своеобразная защита, чтобы заранее оградить себя от завуалированных оскорблений. — Я занимаю всегда от четвертого до шестого места. Это может быть связано с тем, что мои противники — девушки старшего возраста. Или, возможно, моя выносливость ограничена опять же из-за возраста. Но плавать я люблю, особенно своим стилем, поэтому регулярно посещаю тренировки, а перед соревнованиями тренируюсь гораздо дольше и упорнее. Да и к первенству я не стремлюсь. Для меня главное ‒ не скатиться в самый низ, опозорив и себя, и свою школу.       Кажется, я увлеклась. Причем до того сильно, что начала оправдываться. Даже Сейджуро показал удивление — чуть изогнул одну бровь. Хотя он должен был привыкнуть: про плавание и рисование, тем более свои я могу говорить очень долго, быстро и с сильным воодушевлением.       А вот Акаши-старший эмоционально никак не отреагировал, оно и понятно — я такого уж точно не достойна, ведь его эмоций достойны исключительно серьезные и неимоверно важные дела. Я же со своей «исповедью» и рядом не стояла.       — Ваши результаты не так плохи, как я ожидал, учитывая, что в соревнованиях участвует девять средних школ, — сказал Акаши Масаоми.       Отлично, по крайней мере, с помощью своей словесной защиты-оправдания я избежала ненужной критики и увеличения напряжения в моем итак нервном состоянии.       — Насколько я помню, Акияма-сан, у вас есть брат, — неожиданно перевел тему Акаши-старший, причем на абсолютно параллельный объект.       — Это так, — кивнула я. — У Вас отличная память, раз вы помните моего брата, которого видели года два назад. Он еще с детства производит впечатление на большинство людей.       Я приподняла уголок губ в кривоватой полуулыбке — у меня это верный признак того, что моя нервозность (или напряжение) начинает неумолимо приближаться к высокой отметке. Специально сделав упор на разговор о брате, давление на свои нервные клетки я не уменьшила — только добавила.       — Ваш брат не произвел на меня впечатления, — сказал он; видимо, я, сама о том не подозревая, чем-то «зацепила» его. — Для меня было необычным то, что ребенок смотрел на меня с такой дерзостью. Ваш брат, судя по всему, не отличается дисциплинированностью и не понимает, как вести себя перед взрослыми людьми, тем более перед людьми, находящимися выше по статусу. Ваш отец плохо воспитал своего сына. Видно, что в его воспитании недостает строгости.       Представляю, с какой черной иронией отреагировал бы на эти слова Мироку. Чтобы ему — упасите! — и такое сказали! Да он по высокомерию идет нога в ногу с этим мужчиной. Но я только сдержала улыбку, потому что Акаши-старший был неправ во всем, особенно в том, что касается воспитания Мироку…       Разговор о брате, несмотря на мои изначальные ощущения, все же немного меня расслабил. И хотя Сейджуро, мягко говоря, недолюбливал Мироку, на объект разговора не обращал никакого внимания. Оно и понятно — ему сейчас просто не до того; в другой, более спокойной ситуации, он бы пусть и с малой частью раздражения и неприятия, но отреагировал бы.       Дальше тема перешла на моих родителей. Я отвечала на вопросы и удивлялась: я столько лет дружу с Сейджуро, а его отец ни конкретно обо мне, ни о моей семье ничего не знает. Хотя, возможно, Сейджуро просто не рассказывает, да и его отцу это неинтересно. У Акаши Масаоми есть дела поважнее, чем собственный сын. Ведь главное — чтобы Сейджуро всегда и во всем побеждал, во всем, за что бы ни взялся, был непременно первым, а остальное — неважно.       Но сейчас, ведя ничего не значащую беседу с Акаши Масаоми, я видела, как более-менее расслабленно чувствует себя Сейджуро. Это хорошо. Я не зря согласилась. От подавленности и встревоженности друга (не говоря уже о других отрицательных эмоциях), мне иногда — не всегда, конечно, — становится немного грустно. Особенно если этот друг — Сейджуро, которому больше идет быть уверенным в себе, где-то даже высокомерным, но все же добрым и учтивым, хотя порой поражающим своим эгоизмом, собственничеством и вспыхивающей самоуверенностью…       Ужин официально закончился, когда Акаши-старший покончил со своими блюдами. Когда он поднялся, мы с Сейджуро тоже поднялись, поклонились и попрощались. После чего он покинул столовую залу.       Как только дверь закрылась, я с громким выдохом бухнулась на стул и растеклась по нему, пытаясь привнести и в тело, и в сознание расслабленность. От того, что напряжение постепенно начало отступать, у меня стали подрагивать пальцы рук, да и внутри все как будто бы тоже подрагивало.       Сейджуро сидел с закрытыми глазами и, судя по вздымающейся грудной клетке, глубоко дышал. Я нахмурилась. Недавно мне казалось, что Сейджуро слегка бледен, но теперь, смотря на него взглядом, не затуманенным нервным состоянием, я вижу, что он очень бледен. Неужели все стало настолько плохо? Раньше после натиска второй личности он не становился настолько бледным.       — Сей-чан, ты как? — осторожно спросила я.       — Нормально. Уже прошло, — ответил Сейджуро и, посмотрев на стоящую передо мной посуду с едой, а затем на меня, заметил сердито: — Ты практически ничего не съела.       — Я ведь поеду обратно на машине, — прикрыв глаза, промямлила я, вопреки беспокойству за друга, чувствуя, как все мое существо окутывает мягкое спокойствие. — Толку от еды никакого не будет, по пути она все равно исчезнет. Да и мне будет от нее только хуже.       Сейджуро подошел ко мне.       — Тогда вставай, я провожу тебя до машины.       — Дай мне немного успокоиться, — попросила я. — Или, может, ты донесешь меня? — хихикнула я.       — С какой стати? — недовольно спросил Сейджуро и, могу поспорить, нахмурился.       — У меня внутри все дергается. Мне хочется недолго посидеть в расслабленном состоянии.       — Я не буду нести тебя до машины. Меня неправильно поймут, — сказал Сейджуро. — Если ты хочешь посидеть, то пошли в гостиную. Я как раз позвоню водителю.       Я распахнула глаза и резко села, уставившись на друга.       — Я хочу поехать в той же машине, — заявила я, а затем, сбавив ненужную эмоциональность, добавила: — Просто я оставила там телефон и ключи.       — Я заметил, — хмыкнул Сейджуро. — Я собирался приказать отвезти тебя на этой же машине. Пошли в гостиную.       Я насупилась — не люблю, когда он выставляет на мое обозрение свою излишнюю внимательность к мелочам и к общей картине в целом.       Так как я замешкалась, Сейджуро взял меня за предплечье, рывком поставил на ноги и, переместив руку мне на запястье, повел к выходу из столовой. Как только мы вышли, он отпустил мою руку, и мы пошли дальше по коридору.       Гостиная была большой и просторной. Два дивана, стоящих напротив друг друга, между ними — деревянный стол. У стен много книжных стеллажей, сверху до низу заполненных книгами. Три кресла в углу, возле которых возвышаются одинаковые длинные лампы. И один рабочий стол с ящиками и маленькой лампой. Стиль сдержанный, без роскоши и излишеств.       Я плюхнулась на диван — Сейджуро напротив — и с блаженством откинулась на спинку, снова прикрыв глаза. Я перестала ощущать атмосферу этого дома тяжелой и неприятной ‒ теперь она казалась мне обычной. Наверное, потому, что ужин уже закончился, и основная часть того давления, которое я испытывала перед встречей с Акаши Масаоми, исчезла.       — Почему ты солгала про теннис? — спросил Сейджуро после продолжительного, как мне показалось, молчания.       — Мне что, нужно было сказать правду? — недовольно поинтересовалась я и села нормально, посмотрев на друга. — Ты видел, что я растерялась от того вопроса, но ничего не предпринял. Мне пришлось самой как-то выкручиваться. Тебя спасать, между прочим. Ты прекрасно знаешь, как отреагировал бы твой отец, если бы узнал, что его сын, который должен всегда и везде быть первым, из десяти сетов выиграл только один, один — я, а все остальные были ничьей. И все, потому что ты мне поддавался. Он бы сделал то же самое, что и в начале разговора — начал бы «пилить» тебя.       Я скрестила руки на груди и отвернулась, нахохлившись.       — Чего ты так разошлась? Я просто поинтересовался, — сказал Сейджуро спокойно. Раздражает.       Я снова обратила на него возмущенный взгляд.       — Я не разошлась — лишь ответила на твой вопрос. И вообще, я спасла твою хрустальную гордость, зная, что благодарности от тебя не дождусь. И разве ты пригласил меня не для этого?       — Нет, — отчеканил Сейджуро, и в его взгляде промелькнуло легкое удивление. — Ты мне очень помогла. — Я озадаченно на него посмотрела. Он продолжил: — Сегодня мне было намного легче перенести присутствие отца и разговор с ним. Потому что его внимание переключилось на тебя. Как личность ты ему не была интересна в полном смысле этого слова, просто ему доставляет определенное удовольствие разговаривать с незнакомыми людьми, с которыми его кто-то в той или иной мере знакомит.       Он меня и поблагодарил, и оскорбил одновременно. То есть, это выглядело, как оскорбление, но оскорблением не являлось. Это он таким способом защищает свою пресловутую гордость, которая чаще всего не позволяет выказывать благодарность в нормальной форме, а подначивает его после благодарности вставить что-то едкое, но ровным тоном, как само собою разумеющееся… В общении со мной такая реакция — это защита; чем она является для других: прямым оскорблением или той же защитой — я точно не знаю, потому что если и слышала, то понять не могла. Хотя Мироку как-то говорил, что для других это в основном — оскорбление, причем не всегда следующее за благодарностью. Просто оскорбление. Или грубая прямолинейность — не защита и не оскорбление, отдельный вид. В общем, нужно смотреть на контекст, из которого и вытекает обозначение подобных неприятных высказываний.       Так что я и бровью не повела. Меня раздражило совершенно другое.       — Ты порой бываешь невыносимым эгоистом, — недовольно сказала я, вновь скрестив руки на груди. — Мне вот нелегко было. Я едва вынесла это жуткое напряжение. У меня внутри надрывался вулкан, готовый в любую минуту взорваться. И сердца я чуть лишилась. Обо мне ты совсем не подумал, ‒ и кинула в него диванной подушкой, надеясь попасть прямо в лицо       — Я знал, что ты справишься, — к сожалению, поймав подушку и положив ее, только и сказал Сейджуро. И это не комплимент, совсем не комплимент. — Если бы я потерял контроль, только ты смогла бы мне помочь. Это и есть главная причина, почему я пригласил тебя ради того, чтобы ты отвлекла отца от меня. Поэтому мне было легче.       Я нахмурилась, кивнув. Значит, я хоть и частично, но оказалась права.       — Сей-чан, у тебя снова болел левый глаз? — решив уточнить свои догадки, серьезно произнесла я, но не смогла скрыть встревоженности, забыв о том, что из-за этого он может закрыть тему.       — Да. То, что отец разговаривал с тобой, позволяло мне лучше концентрировать все свое внимание на эмоциях, — ответил Сейджуро обыденно.       — Выходит, ты теряешь контроль, когда остаешься наедине с отцом? — серьезно спросила я, обрадовавшись, что сейчас он открыт для хоть какого-нибудь нормально обсуждения его проблемы.       — Не совсем так. Я плохо контролирую его, оставаясь наедине с отцом, но теряю контроль только тогда, когда отец срывается на мне.       — То есть, если ты не видишься с отцом и не разговариваешь с ним, все в порядке?       — Нет. Я все время его контролирую, но не так тотально, как при общении с отцом. Поэтому я и остаюсь у тебя ночевать. У тебя спокойно.       Я снова кинула, улыбнувшись.       У Сейджуро зазвонил телефон. Он поднял трубку, в ответ звонившему сказал: «Хорошо» и посмотрел на меня.       — Водитель подъехал.       Я слегка скривила губы, не желая садиться в это адское средство передвижения и проводить несколько минут в ужасном состоянии. Особенно, когда я поела, пусть и немного.       Сейджуро проводил меня за ворота, до машины. Пока мы шли, я обдумывала то, что он сказал. Я достаточно давно знала об этой его проблеме, но до сегодняшнего дня не воспринимала ее всерьез.       Когда мы остановились перед машиной, я повернулась.       — Сей-чан, я думаю, ты ничего не потеряешь, если будешь обращаться ко мне за помощью, — серьезно и вместе с тем тепло говорила я. — Наш метод работает. Если тебе становится плохо, ты можешь звонить мне и говорить со мной. Если разговор не поможет, я по возможности приду или приеду к тебе. И помогу, как и раньше. Главное — чтобы ты не скрывал, что тебе плохо. Ведь в этом гордость тебе не поможет. — Я улыбнулась. — У тебя есть хороший и любящий тебя друг. Никогда не закрывайся от меня. Я буду помогать тебе ровно столько, сколько потребуется. — Я снова улыбнулась.       Сейджуро усмехнулся, насмешливо смотря на меня. Ну наконец-то сбросил эту маску вечного спокойствия. Знает же прекрасно, что все в себе не удержишь.       — Иногда ты становишься неожиданно искренней. Это меня настораживает, — сказал он, не сбавляя насмешливости во взгляде.       — Какой ты жестокий, — широко улыбнувшись и тихо посмеявшись, ткнула я его в плечо. — Не высмеивай мою искренность. Просто прими ее и последуй моему совету, а не строй из себя пуленепробиваемую броню.       — Твои сравнения ужасны, — снова по-доброму усмехнулся Сейджуро. — Езжай уже и не испорть салон машины.       — Ты сама доброта, — окинув его наигранно недовольным взглядом, я открыла дверь и села в машину. — Спокойной ночи, Сей-чан, — улыбнувшись, помахала рукой и закрыла дверь. Сказала водителю, что можно ехать.       Когда он сдавал назад, я посмотрела на Сейджуро. Он скрылся за воротами. Вот ведь! Даже руку в знак прощания не поднял, я уже не говорю о том, чтобы помахал.       Я откинулась на спинку сидения, прикрыла глаза и зажала рот рукой. Мутить начало сразу и сильно. Внутри все как будто переворачивалось, сознание плыло (если бы я сидела с открытыми глазами, то плыл бы окружающий мир) и к горлу подступала тошнота, которую я всеми силами пыталась подавить. Мне хотелось еще поразмыслить над разговором с Сейджуро, но мысли расщеплялись, и думать о чем-то — особенно серьезном — было просто невозможно.       — Акияма-сан, может, мне остановиться, чтобы вам стало немного лучше? — выразил беспокойство водитель.       — Нет, не волнуйтесь, я дотерплю до дома, — пробубнила я в ладонь.       — Как скажите.       Доехали мы в полном молчании — водитель, к счастью, больше не старался как-то помочь. Когда мы въехали во двор, я попросила остановиться подальше от моего дома. Поблагодарив водителя и попрощавшись с ним, я вышла из машины и заковыляла к зданию.       Как только я подошла к лестнице, телефон в руке известил о пришедшем сообщении. Открыв его, я удивилась — даже брови взметнулись вверх.       «Как доехала? Как салон машины?», — гласило сообщение. Сейджуро что, время засекал от моего дома до своего, раз так во время написал? Скорее всего.       Это ведь Сейджуро. Он всегда просчитывает и вычислят то, что ему необходимо или пригодиться. У него ничего не бывает просто так или случайно.       «Все хорошо», — отправила я, ответив сразу на два вопроса.       Ответного сообщения не последовало. Хотя бы спокойной ночи пожелал, что ли, его мир не перевернулся бы от этого дружеского жеста.       Я поднялась по лестнице и зашла в квартиру.