Когда у любви много обличий

22 сентября, понедельник День не задался с самого утра. Мало того, что я проснулась от боли в животе, предвещающей эту чертову особенность женского организма, так еще часы показывали полвосьмого утра. А до школы мне было ехать минут двадцать, если без пробок.       Подскочив с футона, я ринулась сначала к шкафу, вытащила школьную форму (рубашку и брюки), затем на кухню, выпила стакан воды, а после умчалась в ванную. С какой скоростью я умывалась, проделывала прочие процедуры, мыла голову (отражение в зеркале четко дало понять, что с таким ужасом расческе не совладать), расчесывала и заплетала мокрые волосы в косу и одевалась, я не знаю, но справилась за минут пятнадцать. Потом подбежала к столу, сгребла в сумку все необходимое, туда же отправила бенто (к моему великому счастью-облегчению, приготовленное вчера вечером) и метнулась к двери обуваться. Но, натянув одну кеду, застыла, чувствуя, что забыла нечто важное.       На вспоминание ушло меньше минуты. Ковыляя в одной кеде, я пересекла кухню, свою комнату и остановилась у рабочего стола, возле которого стояли две поставленные друг на друга коробки: одна была названа «Заказы» (легкая, и потому стояла первой), а вторая — «Мои творения». Я опустила первую коробку и достала папку, в которой находились рисунки как законченные, так и незавершенные. Их было десять, и все они являлись артами не только по манге, но еще и по фильмам, сериалам, книгам и прочему, а также имелись портреты по фотографиям: редко кто хотел сидеть передо мной так долго.       Я взяла несколько артов, достала из ящика стола папку размера А4, как можно быстрее и аккуратнее, сложила в нее рисунки и отправила их в сумку. А затем вернулась к порогу, нацепила кеду и выбежала из квартиры, надеясь, что автобус придет быстро и дороги не осчастливят водителей и пассажиров мерзопакостными пробками.       …Пробки на дорогах были и тянулись, как недавно приклеенная под парту жвачка. Автобус был битком забит, и я стояла — благо, близко к выходу, — зажатая со всех сторон, даже держаться не надо было, а от духоты в салоне меня здорово мутило. На время я смотрела едва ли не каждую секунду, мысленно проклиная водителей, которые устроили эту невыносимую дорожную тянучку.       Когда автобус медленно затормозил на моей остановке, я вылезла наружу и сразу же глубоко вдохнула свежий воздух. Нужно было прийти в себя, иначе по пути меня либо вывернет, либо ощутимо будет кружиться голова.       Я прошла под крышу остановки и облокотилась на стену, прикрыв глаза и всё еще глубоко вдыхая и медленно выдыхая воздух. Уже который раз за начальные дни в старшей школе я подумала, что не отказалась бы, как Сейджуро, ездить в школу на машине. Уж лучше меня будет мутить в этом транспорте, в котором хотя бы есть, чем дышать, чем в том, где ты можешь не то что задохнуться — тебя могут просто раздавить, даже не заметив.       Почувствовав себя значительно лучше, я достала телефон и посмотрела на время. Мои круглые от ужаса глаза уставились на экран. Я опоздала уже на десять минут.       Быстро закинув телефон в сумку, я сорвалась с места и побежала к школе так быстро, как только могла. Мне точно снова влетит! Пятый раз ведь! И не только от учителя влетит, но и от отца, а это значительно хуже.       Я забежала в школу и, не теряя времени на короткую передышку, торопливо переобулась в увабаки и помчалась к классу.       «Все, буду ездить в школу на велосипеде: и время сэкономлю, и деньги, и нервы», — во время бега пришло ко мне в голову такое чудесное решение.       Перед закрытой дверью класса я остановилась и позволила себе немного отдышаться: не хватало, чтобы извинения получились скомканными, это может растянуть выговор.       Я предупредительно постучала и вошла, чуть склонив голову. Однако мне все равно было видно, как весь класс уставился на меня: кто-то хихикнул, кто-то что-то сказал своему соседу, кто-то сказу же отвернулся, а кто-то просто безразлично смотрел на меня. Большинством были хихикающие.       — Извините за опоздание, — сделав глубокий поклон, сказала я как можно раскаяннее, но так, чтобы не звучало фальшиво. Разогнулась и посмотрела на сенсея.       Сенсей всем видом выражал предкрайнюю степень сердитости, в которой прослеживалось и раздражение. Я мысленно несильно побила себя кулачками по голове.       — Проходите и садитесь, Акияма-сан. После уроков зайдете в учительскую и напишете объяснительную, — сказал сенсей.       — Хорошо, — слегка поклонившись, покорно проговорила я и прошла к парте.       Сенсей возобновил урок, я старалась как можно тише вытащить на парту все необходимое. Парта перед моей пустовала. Уже который раз. Вот же засранец!       Сенсей сегодня точно устроит мне нагоняй и попутно будет задавать кучу вопросов о том, почему Мироку снова — шестой раз за этот месяц — не явился на урок! Точнее на уроки. Чем он занимается, что с начала года так прогуливает?! Хочет отчисления, что ли?!..       Я достала телефон, приподняла учебник и написала брату сообщение, не обратив внимания на смс от Куроко, которое я оставила на «после».       Первое отправленное мною сообщение гласило: «Ты где?! Я сегодня снова опоздала. Мне что, помимо выговора на себя выслушивать негодование на тебя и извиняться непонятно за что?!» И следом: «Ты снова в библиотеке уснул?! Я тебя в полицию сдам за незаконное проникновение! И плевать, что ты несовершеннолетний, зато потом тумаков от отца получишь — это хуже полицейского «обезьянника», ты знаешь!» И следом: «Засранец!!! Изверг!!! Чтоб тебя черти сожрали!!!»       На этой веселой ноте я открыла сообщение от Куроко и воззрилась на две короткие строчки: «Сато-чан не будет какое-то время в школе. Простыла». Теперь понятно, почему она не позвонила мне в семь утра. Учитывая то, что я являюсь неисправимой «совой» и то, что мое сознание обычный будильник игнорирует как нечто, не нуждающееся во внимании, Сато, еще со средней школы недовольная тем, что я получаю нагоняй за частые опоздания и со стороны учителя, и со стороны отца, решила стать, как она сама выразилась, моим личным будильником. Но вот почему о болезни подруги я узнаю именно от Куроко? Хотя… Если об этом сообщил Куроко, то и Юми не в курсе.       Вздохнув, я отложила телефон, опустила учебник и, наконец, обратила внимание на тему урока и его содержание.       …Весь урок я то и дело поглядывала на телефон в надежде, что экран включится от пришедшего сообщения. Но брат не прислал ни одного, даже крохотного ответа. Поэтому на перемене я подошла к Казуми Шиме, однокласснику, который являлся одним из основных и хороших друзей Мироку.       Он стоял у окна, слегка присев на подоконник, и читал здоровенную толстую книгу, которой можно было убить. Я встала перед ним, но парень даже бровью не повел, видимо, утонув в сюжете. Ну ладно, Водоросль, сам напросился: буду изображать из себя злую фурию, потому что нормальным способом я до него не достучусь.       — Э-э-эй, Шима-ку-у-ун! — протянула я, начав подергивать книгу; голос вышел немного противным, растягивание гласных — явно не мое. — Где твой друг? Он не отвечает на сообщения! Если он позвонит тебе, то передай, что при встрече я сломаю ему ногу, и у него появится настоящая причина для пропуска уроков! — Я сжала книгу второй рукой и, поскольку Казуми вообще никак не реагировал, стала подергивать сильнее. — Нет, лучше позвони сейчас и скажи ему это! Он, без сомнения, прочитал мои сообщения, просто не хочет отвечать! Он любит надо мной издеваться! Звони уже! — приказала я сердито и, перестав мучить фолиант, потянула книгу на себя.       Шима, наконец-то, поднял голову и с непрошибаемым спокойствием воззрился на меня так, будто я сейчас не распиналась перед ним, а только что пришла. Не переношу его. Водоросль.       — Убери руки от книги, — так же спокойно сказал он. Я скривила губы, цыкнув, но руки сразу же убрала. — Мироку-кун сказал, что остался с ночевой у кого-то. Устроит?       — Нет, — ответила я и засунула руки в карманы брюк, чтобы не впечатать книгу парню прямо в лицо. — У кого остался?       — Мироку-кун передо мной не отчитывается. Сама позвони ему, — сказал Шима и уткнулся в книгу, придвинув ее почти к самой груди и сильнее наклонив голову.       Я кинула на него раздраженный взгляд, снова цыкнув, и вышла в коридор. Подошла к окну и набрала номер брата. Стала бы я подходить к этому «замороженному», если бы наверняка знала, что Мироку мне ответит.       Но, вопреки моим ожиданиям, он поднял трубку.       — Эй! — прежде чем услышать брата, воскликнула я от переизбытка эмоций и, тут же понизив голос, затараторила, чтобы он не успел меня прервать: — Ты где шляешься? Мало того что я опоздала и получу нагоняй от учителя, так мне еще и за тебя придется отчитываться! Вот придешь и сразу получишь по своей смазливой морде той здоровенной книгой, которую читает Казуми! А лучше если ты переведешься в другой класс. Желательно в класс Сейджуро, потому что такому умному, как ты, там самое место! Заодно и мне жизнь не будешь портить. От твоей заботы одни проблемы! — Я выдохнула, успокоившись, и, поскольку трубка неестественно молчала, едко спросила: — Чего не отвечаешь? Совесть внезапно объявилась?       Несколько секунд на другом конце провода стояла тишина. А потом раздался тихий женский голос.       — Извини, сестренка Мироку. Мироку-кун сейчас спит. Но от твоего звонка он проснулся и попросил меня ответить и записать разговор. Извини, пожалуйста, но в школу он сегодня не придет, — после чего она «отключилась».       Я стояла с приоткрытым ртом и распахнутыми глазами, медленно опуская руку, держащую телефон. Просто не могла прийти в себя после такой наглости и пренебрежения брата. Ладно — наглость! Но какого черта он сам не ответил, а попросил об этом какую-то девку, более того — попросил записать разговор!       Я задергалась и затопала ногами, издавая звуки наподобие шипения. Несильно пнула стену, но все равно зашипела уже от боли.       — Ну он у меня получит, — разгневанно прошептала я и вошла в класс. Казуми сидел за партой, продолжая читать книгу. Я снова подошла к нему. Он снова никак не отреагировал. Как же бесит.       Криво дернув губами, я спросила по возможности спокойным голосом:       — Слушай, ты не мог бы…       — Мироку-кун написал мне для тебя, — невозмутимо прервал меня Шима и, открыв сообщение брата, прочитал: — «Я не приду сегодня домой, поэтому не стоит брать здоровенную книгу, которую читает Шима-кун, чтобы убить меня. Она тяжелая, а тебе еще на тренировку идти. Если учитель начнет отчитывать тебя за меня, то можешь выбрать для меня любое наказание, естественно, в рамках морали и нравственности. И в класс к Акаши Сейджуро я не перейду: не хочу, чтобы моя семья страдала, если я убью наследника именитой семьи».       Казуми положил телефон на парту и взялся за книгу, посчитав свою миссию выполненной. Я не была шокирована — уже привыкла, но вместо этого здорово разозлилась.       Сжав телефон, чтобы ненароком не кинуть ни в чем не повинную технику, я обратилась к Казуми:       — И почему мой брат написал тебе, если это сообщение было адресовано мне?       — Не знаю. Спроси у него. — Шима обратил на меня взгляд, полный безразличия и так же произнес: — Меня с тебя хватит. Отвали уже. Надоела, — и уткнулся в книгу.       Я только раздраженно втянула воздух сквозь до сих пор сжатые зубы, надменно бросила: «Водоросль» и села за парту. А что еще можно противопоставить человеку, который насекомым уделяет больше внимания, чем даже моему простому присутствию? Так что кроме как бросить прозвище, которое я ему придумала и которое он, как и меня саму, не воспринимал, я больше ничего не могла. Это как рычать на кирпич и ожидать от него реакции.       …На следующей перемене, прихватив папку с рисунками, я прошла по тройке классов, отдавая заказы, слушая мнения и за ту или иную работу получая заранее обговоренную сумму, которая постоянно колебалась от 600 до 1500 и больше йен в зависимости от сложности заказа. Я еще в начале средней школы успела себя разрекламировать за счет первых дух заказчиков, а там всё само пошло: от одного к другому, от другого к третьему и так далее, как это всегда бывает, когда, к примеру, разлетается какой-нибудь слух, сплетня или новость. Тем более я брала недорого, в отличие от профессиональных художников.       В третьем по счету классе я задержалась, так как там учились две мои подруги, которым посчастливилось попасть в один класс.       Футоши Юми сидела на подоконнике и, прикрыв глаза, слушала музыку в больших наушниках, дергая головой в такт песне и беззвучно подпевая. Ростом в 152 она была не на много ниже меня, тогда как я 154. От природы фигура у нее была немного плотная (что больше относилось к ногам), крепкая, так как по утрам и вечерам она занималась бегом, но никак не портящая впечатлением о ее внешности. Темные волосы красиво завивались на концах и спадали чуть ниже талии; Юми любила свои волосы и никогда не делала прически, скрывающие их длину, отдавая предпочтение только распущенным волосам, низким или высоким хвостами и таким же косам; уговорить ее на что-то более масштабное и красивое было себе дороже. Так же она выделялась естественно большими матово-черными глазами и полноватыми выразительными губами. А еще невероятно наглым, хамоватым характером и дерзким, прямым взглядом, которые ни коем образом не выдавали в ней человека, красиво, чувственно играющего на таком тонком и изящном музыкальном инструменте, как скрипка.       Я села рядом с ней и стянула с нее наушники. Подруга не вздрогнула от неожиданности, как это обычно бывает, а просто повернула ко мне голову.       — Я думала, мы увидимся только в обеденный перерыв, — усмехнулась Юми, поправляя наушники, чтобы они нормально висели на шее. — Ты идешь сегодня на тренировку?       — Нет, у меня эти дни. Капитану и тренеру уже написала. Тебе пришло сообщение от Куроко-куна?       — Нет. А с чего вдруг? — Юми приподняла брови в недоумении.       — Хм, странно, — протянула я задумчиво. — Мне он написал, что Сато простудилась.       — Теперь понятно, почему она на сообщения и звонки не отвечает, — усмехнулась подруга. — Знаю я, какие у нее простуды. Нацепила наушники и врубила рок на полную катушку.       — Уверена, Куроко-кун осчастливит ее домашкой. Хорошо, что она с ним в одном классе, — рассмеялась я. — А мне посчастливилось со своим братцем-засранцем последний год учиться. Специально выберу другую старшую школу и чтобы подальше от его школы.       — Мироку что, снова не явился? — удивилась Юми, как будто это произошло впервые. Ага, если бы. — Вот же оболтус.       — В том-то и проблема, что он не оболтус, — вздохнула я. — Мне сегодня снова за него отдуваться, радует только то, что после посещения учительской, — прибавила я злорадно, — сенсей позвонит отцу, и Мироку придется объясняться перед ним, так что «свое» он получит в полной мере. Жаль, что разговоры «по душам» с отцом никак не влияют на его поведение в целом, только на его части.       — И все же Мироку оболтус, — с еще большей убежденностью сказала Юми. — Он вечно тебя едва ли не от всего защищает, но в итоге этими своими прогулами постоянно подставляет. Защитник из него так себе. Я не спрашивала и потому не понимаю, как с таким количеством прогулов он еще в первой половине второго класса не вылетел, — и уставилась на меня в ожидании ответа.       — Говоря обобщенно, Мироку выстроил такую систему, при которой он идет против школьной системы и получает выгоду. Конечно, без согласия директора у него ничего бы не вышло. Но, если тебе интересны детали, — лукаво улыбнулась я, — то Мироку с удовольствием тебя в них посвятит.       Юми обратила на меня недовольный взгляд:       — Не хочу я его спрашивать. Ты же знаешь, каким образом твой брат отвечает. Пока дойдет до самой сути, уснуть можно. По-моему, только ты, Казуми-кун и Кисэ-кун способны выдержать его полные ответы. Ну, еще и Хайзаки Шого, — поморщилась она. — У меня нет такого терпения.       Я рассмеялась.       — Ну, если тебе любопытно, то ты можешь задать ему сухой, прямой вопрос, на который он не сможет ответить полностью, а только на саму суть. Потому что никто так хорошо не объяснит всю систему, как ее создатель. Да и мне лень.       — Вот же зараза, а, — возмущенно пробурчала Юми, на что я усмехнулась. — Ладно, сама спрошу, — махнула на меня рукой. — Кстати… Ты собрала «дань»? — Она усмехнулась насмешливо, в который раз повторяя это сравнение и в который раз довольная им. Я давно перестала заострять внимание на этой ее странности, а учитывая, каким образом брат отвечает на задаваемые ему вопросы, у Юми в сравнении с ним вообще никаких странностей нет.       — Собрала, — довольно улыбнулась я, похлопав по карманам брюк. — Я, кстати, чего пришла. Хотела рассказать, как побывала на ужине в доме Акаши.       Юми вскинула брови, чуть наклонила голову и удивленно-настороженно уставилась на меня так, что ее глаза и без того большие стали еще больше.       Я хотела продолжить и уже приоткрыла рот, но звонок благополучно мне его захлопнул. А ведь так хотелось поделиться. К тому же реакция подруги мне, безусловно, пришлась бы по душе: она всегда так забавно выражает сильные эмоции.       — Как же не во время, — раздосадовано протянула Юми.       — Ничего. На обеде у нас будет много времени, — улыбнулась я, похлопав ее по плечу, и спрыгнула, без лишних слов отправившись обратно в класс.       …В столовой учащихся было мало: кто-то предпочитал уплетать бенто в классе, кто-то на крыше, а кто-то еще где-нибудь. Но мы с подругами всегда обедали здесь. Юми никогда не готовила себе обед заранее, да и Сато тоже, а я видела в его приготовлении возможность неплохо сэкономить.       Мы расположились за столом возле окна. Недалеко от нас сидела вся команда «Поколения чудес», а во главе длинного стола, несомненно, восседал Сейджуро. Как будто могло быть иначе. Как-то слышала разговор девчонок: одна утверждала, что «Акаши-сама совсем не высокомерный и ведет себя со всеми дружелюбно и учтиво», а другая кивала, во всем соглашаясь. Наивные какие. Не спорю, Сейджуро действительно со многими людьми ведет себя учтиво, не кичиться своим высоким положением и статусом наследника знаменитой и важной в Японии семьи, но дружелюбно относится только к избранным, к тем, кого считает важными для себя. А высокомерность и превосходство проявляется во многом, только не так явно, потому что он умеет эти состояния контролировать, и заметить их можно, если внимательно присмотреться к выражению глаз и звучанию голоса; конечно, выраженность этих состояний зависит от ситуации и характера разговора с другим человеком…       — Ау-у-у, — помахала Юми палочками у меня перед глазами.       Я отлепила застывший в задумчивости взгляд от стола с баскетболистами, а точнее от конкретного человека и обратила его на подругу.       — Отлично. Твое сознание в процессе задумчивости не слилось с Космосом, а значит, ты можешь адекватно реагировать на окружающих тебя людей, — стуча палочками по краю тарелки, высказалась Юми спокойным, с пассивным недовольством голосом и полуопущенными веками. Да, этот взгляд и звучание голоса у нее — пассивное недовольство.       — Опять ты копируешь мой стиль речи, — опасно сузив глаза, указала я на нее вилкой. — Прекрати так делать, иначе отрежу твои волосы и продам их в парикмахерскую, — и принялась за тамагояки.       — Твоя угроза недействительна, ведь ты этого морально не сможешь сделать.       — Опять меня копируешь, — предупреждающе пробурчала я с набитым ртом.       — Только не плюйся в меня едой, когда начнешь шипеть, — отмахнулась подруга с напускной брезгливостью. — На кого ты там так смотрела? — Она повернула голову, многозначительно хмыкнула, мол, ничего удивительного и обратилась ко мне: — Ты говорила, что ужинала в доме Акаши. Я тогда удивилась, но теперь не понимаю, почему. Что в этом такого? Вы ведь друзья детства.       — Потому что я ужинала еще и с Акаши Масаоми.       Юми ошарашено застыла, звонко выронив палочки, которые прокатились по столу, намереваясь упасть, но я успела их остановить и положить на поднос подруги.       — И… каково это было? — заторможено произнесла она, смотря на меня глазами, снова ставшими больше обычного. — То есть… это ведь было жутко, да? Ты ужасно нервничала? Как потом спала? Я слышала, он очень строгий человек, любящий во всем дисциплину и подчинение, а еще у него давящая властная аура. Так во всех статьях пишут, да и в интервью его ответы выдают все эти качества. Было что-то интересное, да? Он устроил тебе допрос, да? Ведь ты друг его сына…       Я терпела, понимая, что Юми, удивленной столь неожиданной новостью, было необходимо выговориться, выплеснуть это удивление, но в итоге сжала ее губы пальцами и, чуть наклонившись, серьезно полушепотом произнесла:       — Говори тише. Я не хочу, чтобы через урок вся школа на каждом углу шушукалась об этом, а в меня тыкали пальцем. Я итак дружу с самим Акаши Сейджуро, не хватало мне еще одну кучу тыканий и шушуканий отхватить. Во второй раз я этого не выдержу.       Подруга посерьезнела и кивнула, и я убрала руку.       Первая половина первого класса средней школы была подобна кошмарному сну. Тех, кто просто перешептывался и указывал на меня пальцем, — можно было, сжав кулаки, вытерпеть. Но тех, кто был яростно недоволен моей дружбой с Акаши Сейджуро, нельзя было не брать во внимание или делать вид, что их не существует. В основном этими яростно недовольными были, конечно же, девочки; мальчики, естественно, не остались в стороне, но в куда меньшем количестве.       Я могу только предполагать, что бы со мной было, если бы брат, как высокооплачиваемый телохранитель, не сопровождал меня, куда бы я ни пошла, даже в женский туалет вместе со мной заходил, одним взглядом и словом заставляя девчонок тут же уходить. Если бы ни Мироку, меня бы, наверно, уже давно затащили куда-нибудь за школу, вне зоны видимости камер, и хорошенько «встряхнули» — и это в лучшем случае; а так Мироку, благодаря отдельным лицам — обычным сплетникам или его «жертвам» — славящийся еще с младшей школы тем, что может разнести лицо и переломать кости — в тот момент даже девушке, посмевшей поднять на меня руку, — хорошо отпугивал. К тому же подруги, как могли, всячески меня поддерживали, особенно сама по себе воинственная Юми, которая грозила кулаками, прося заткнуться.       Сейджуро тоже был недоволен всем этим, часто злился то ли из-за меня, то ли из-за того, что его репутация страдает. Я никак не могла понять его реакции на происходящее, а подойти и поговорить — боялась, потому что боялась увидеть в его глазах презрение, и не только подойти — я даже звонить ему не хотела: руки дрожали, как только я выбирала из контактов его имя и подносила палец к кнопке вызова — опасалась, что он трубку не возьмет или еще хуже — сбросит.       На меня тогда невозможно было взглянуть без жалости: я ужасно боялась даже простых гадостей, которыми меня покрывали; я жалась к брату, на каждой перемене стояла рядом с ним и сильно сжимала руку, — до того меня этот кошмар довел. А дома я плакала, так как не позволяла себе такой слабости в школе: не хотела казаться еще большей размазней.       Однажды мы с Сато обедали в столовой, и какой-то мальчишка подошел к нам. Он облокотился рукой о стол и сказал нагло, смотря на меня:       — И как такой, как Акаши Сейджуро, может общаться с такой, как ты? Может, ты ему особые услуги оказываешь? Ну там типа ножки раздвинуть или еще чего поинтереснее. Он тебе платит, наверное. Может, и мне сделаешь приятно? Я не скупой, заплачу за удовольствие. Ты симпатичная.       Он провел пальцами по моим волосам, а я просто сжалась, из глаз тут же хлынули злые слезы, а сознание, охваченное страхом, задрожало, как загнанный зверек. Сато тоже не пошевелилась, ведь что могла маленькая миниатюрная Сато против здорового мальчишки, который выглядит старше двенадцати лет. А вот Сейджуро появился неожиданно, будто из-под кафеля вырос. Он ударил мальчишку в район солнечного сплетения — тот со стоном согнулся, схватившись за живот, а затем с силой ударил локтем по спине — и тот рухнул на пол.       Вся столовая тупо смотрела, по их меркам, на «представление» и перешептывалась. Этот шепот эхом разносился по столовой, режа мне слух до мурашек отвращения, словно по стеклу медленно проводили острым предметом.       — Если еще раз к ней подойдешь, — наступив мальчишке на спину в области шеи и заметно придавив его к полу еще больше, говорил Сейджуро с нескрываемой злостью, — если еще раз прикоснешься к ней, просто что-нибудь скажешь, ты, твоя семья и друзья окажетесь на таких задворках жизни, о которых даже не подозревали. Я ясно выразился?       Мальчишка закивал, потирая щекой пол. Сейджуро убрал ногу и позволил ему поспешно неуклюже встать и, ковыляя, быстро уйти.       Сейджуро повернулся ко мне и мягко взял за плечи, разворачивая и этим движением прося посмотреть на него. Я подняла глаза, жутко стыдясь того, что плачу, но совсем не стыдясь того, что ничего не сделала, хотя и могла.       — Почему не заступилась за себя? — злясь уже на меня, спросил Сейджуро, вытирая большими пальцами дорожки слез. — У тебя горячая тарелка с супом, могла встать и вылить ему на голову, а не сидеть и рыдать.       — А дальше что? — прошептала я, не в силах остановить слезы. — Он обязательно потом отомстил бы мне за это. Ведь брат не может меня охранять все время. И я ужасно устала, — проговорила я упавшим голосом, мягко убрав его руки со своего лица. — Я поговорю с родителями и переведусь в другую школу. Я больше не собираюсь выносить этот кошмар.       — Ты не переведешься в другую школу. Даже думать об этом не смей, — твердо сказал Сейджуро. — Осталось потерпеть еще немного, и я все улажу. Над тобой больше никто и никогда не будет издеваться. Я обещаю…       Не знаю, что предпринял Сейджуро, но буквально через месяц после этого разговора, как по мановению волшебной палочки, все нападки на меня прекратились. Все замолчали, будто ничего и не было. Все вели себя обычно, как и должны были себя вести, пряча свои истинные мерзкие сущности. Больше никто на нас с Сейджуро не кидал характерных взглядов, больше никто не тыкал в меня пальцем и не шушукался. А я не спрашивала у него, каким образом он смог все уладить…       — Хорошо-хорошо, я буду говорить очень тихо. Только давай рассказывай уже, — Юми уткнулась щеками в кулачки, с ожиданием смотря на меня. — Я не хочу умереть от любопытства. И чтобы все было живенько и со вкусом. Не нужно излагать сухие факты, больше прозы, пожалуйста.       Опустив некоторые детали, в особенности — мои диалоги с Сейджуро до, в промежутке и после, я рассказала о самом ужине, в красках расписывая свои эмоции от происходящего, практически идентично цитируя мой разговор с Акаши Масаоми и упустив короткий неприятный разговор отца с сыном. Юми слушала внимательно, ни разу не издав странный звук, писк или что-то в этом роде, более того — ни разу не раскрыв рта. Она просто сидела и с нервной усмешкой смотрела на меня. Видно было, что мой рассказ ее достаточно сильно впечатлил, но отнюдь не в положительном смысле.       Когда я поставила «точку», она, перестав кривить губы, без паузы серьезно объявила:       — Это был не ужин. Это был допрос, — положила руки и заговорила рассерженно и сдержанно возмущенно, но, по моей просьбе, негромко: — Тебе всего четырнадцать, а ты разговаривала с таким неприятным человеком, как Акаши Масаоми. Я удивляюсь, как ты вообще выдержала. И как Сейджуро-сан посмел тебя туда притащить? Он ведь знал, что тебе это не понравится. Как ты согласилась на это? Он тебя заставил? Никогда не поверю, что ты пошла добровольно…       Пока подруга выплескивала в воздух свое негодование, я подумала, что она впечатлилась гораздо сильнее, чем я ожидала. Но я не собиралась говорить причину моего согласия и причины, по которым Сейджуро меня попросил. Это были проблемы Сейджуро, которые были доступны исключительно мне, и я не имела никого права каким-либо способом, в какой-либо мере о них рассказывать, даже своей подруге. Тот ужин являлся для меня одним из нескольких примеров, когда Сейджуро открыто, наглядно показывает степень своего доверия ко мне. Высокую степень. И я никак не хотела и не могла ее подрывать. Потому что Сейджуро был в числе первых, чье присутствие в своей жизни я ценила так же высоко, как он показывал свою высокую степень доверия ко мне.       Поэтому я ответила подруге твердо, заранее зная, что она начнет допытываться о подробностях, и заранее предотвращая такой исход:       — Меня никто не заставлял. Я сама согласилась. И на это согласие были причины. Личные. Очень личные. Так что, будь добра, заглуши свое любопытство.       Моя категоричная твердость прозвучала в голосе чересчур категорично и твердо, но я не стала следовать в таких случаях заезженному сценарию с мягкой улыбкой в конце, чтобы подруга на меня не обиделась. Если я сейчас улыбнусь, даже слегка, Юми проигнорирует мою просьбу и накинется с вопросами, не отлипая до конца сегодняшней учебы, а может быть, и до конца дня. Зато на следующий день она благополучно забудет о своем вчерашнем любопытстве. Так обычно бывает.       Но сейчас тема более щепетильная, и поэтому я не собиралась смягчать свою просьбу. А Юми смотрела на меня в ожидании этого чуда.       — Ты садистка, — обиженно пробурчала подруга, когда поняла, что чудо не собирается приходить. — Мое любопытство будет царапать меня. Может, хоть чуть-чуть объяснишь?       — Не драматизируй. Завтра у тебя все пройдет, — все-таки улыбнулась я. — Кстати…       Мой взгляд внезапно зацепился за солнечную шевелюру одного из «Поколения чудес», и у меня возникла еще одна надежда узнать, у какой на этот раз девицы скрывается мой брат. Кисэ Рёта — лучший друг моего брата и один из немногих («избранных», как называл их Мироку), который знал его «подпольную» жизнь, всю подноготную о нем; а если не всю, то хотя бы самое важное.       — Что «кстати»? — спросила Юми, когда я поднялась.       Я не ответила, а вышла из-за стола и подошла к этой разношерстной компании, из которой больше всех выделялся темнокожий Аомине Дайки.       Послышались невнятные приветствия. Куроко кивнул, в упор посмотрев на меня своим фирменным «смотрящим в душу» взглядом, но тут же вернул все свое внимание обеду на подносе. Аомине в знак приветствия поднял руку. Мидорима посмотрел неприязненно, мол, не видел тебя и дальше видеть не желаю. Мурасакибара… ну, в общем, Мурасакибара. Сейджуро не почтил даже коротким взглядом, за что получил по ножке стула легкий, но ощутимый для его филейной части пинок. Только Кисэ просиял искренней радостной улыбкой.       — О, Така-чи, ты редко к нам в обед подходишь. Может, пообедаешь с нами?       — Спасибо, но я обедаю с подругой, — ответила я, пропустив мимо ушей мерзкое обращение. — Я почему пришла... Ты не знаешь, у кого ошивается мой брат?       — А он что, опять не пришел на уроки? — удивился Кисэ. — Он говорил, что у него появилась подружка, но ничего о ней мне не рассказывал. Хотя раз он у девушки, — рассмеялся Рёта, — значит, беспокоится не о чем. Кроме отчисления.       — Отчисление вряд ли случится, — расстроено вздохнула я, вопреки этому расстроенному вздоху не желая брату такой участи. — И я больше беспокоюсь за себя. Мне снова за него перед сенсеем отчитываться придется. — Кисэ с сожаление улыбнулся. — Ладно, извините, ребят, что побеспокоила вас такой неприятной темой.       — Всем плевать, — высказался Мидорима, посмотрев на меня своим коронным презрительным взглядом.       Я парировала ему тем же и уже хотела уйти, но возникшая идея заставила меня остаться на месте и посмотреть на Сейджуро, который все же соизволил поднять на меня свой ясный взор.       — Привет, Сей-чан, — мило улыбнулась я. — Можно я сегодня побуду у вас на тренировке? — продолжила, не отрывая взгляда от Сейджуро, ровным счетом, как и он не отрывал своего ставшего недовольным взгляда от меня.       Все остальные ребята, за исключением Мидоримы, с интересом наблюдали за происходящим, даже, как ни странно, флегматичный Мурасакибара.       — Нет, — отчеканил Сейджуро таким тоном, будто я просила разрешения на нарушение одного из серьезных законов.       — Почему?       — У тебя есть своя тренировка, и по времени ты не успеешь.       — Я не иду на тренировку.       — Почему?       — Проблема личного характера. Так что, я приду?       — Нет.       — Но почему? Логичные доводы исчерпаны.       — Потому что я не разрешаю.       — Ты что, мой босс, чтобы решать, разрешать мне или нет, не считаясь с моим мнением?       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Хочу получить твое разрешение.       — Зачем тебе мое разрешение, если оно тебе не нужно?       — Потому что, когда ты что-то разрешаешь, это выглядит так же необычно, как когда ты о чем-то просишь.       Сейджуро нахмурился, и я уловила в его глазах сильное раздражение.       — Так мне можно прийти?       — Нет.       — Боишься, что, если за игрой будет наблюдать девушка, твои глубинные мужские инстинкты вырвутся наружу, и ты решишь покрасоваться, попытавшись сделать данк?       Сейджуро резко встал, холодно смотря на меня сверху вниз. И в это же мгновение я поняла, что пересекла черту. Я наступила на одно из его больных мест, а учитывая, что я — друг Сейджуро, я наступила на больное место дважды.       Ни в коем случае нельзя было говорить про данк: рост Сейджуро не позволял сделать его, как бы он ни старался, как бы сильно он ни верил в то, что может все. Здесь не гордыня играет главную роль, а здоровая гордость, которую я сейчас если не смешала с грязью, то знатно потоптала.       — Можешь прийти, — сухо сказал Сейджуро, не меняясь во взгляде. — Если помнишь, после четырех, — и он сел, принявшись доедать обед.       Никто ничего не сказал, видимо, опасаясь за адекватность реакции своего капитана. Я сконфуженно улыбнулась, попрощалась и направилась к столику, за которым меня ждала Юми. Я шла, кривилась в досаде и мысленно била себя кулаками по лбу.       «Дура! дура! дура! Идиотка! Как можно было это сказать?! Идиотка!»       Я села за стол и уткнулась лбом в кулаки. Чувство собственной вины неприятной огненной пульсацией жгло сознание.       — Чего произошло? — жуя, спросила Юми.       Я только помотала головой.       — Да что произошло? — нетерпеливо и теперь с беспокойством повторила подруга, дернув меня за руку.       — Немного поругались. Но я все исправлю.       — Да что именно ты исправишь? — взмолилась Юми в надежде получить вразумительный ответ.       Я снова помотала головой. Все, что касалось болезненных точек Сейджуро, я держала при себе, вот только сегодня…       — Вселенная-я-я, какая же я идиотка! — протянула я, тюкаясь лбом в кулаки. — Как можно было ему такое сказать. Тем более, при команде.       — Так, теперь мне хоть что-то стало понятно, — удовлетворилась подруга моими стенаниями. — Если вы ругаетесь, то всегда ругаетесь странно. Если ты оказываешься неправа, он всегда почти сразу же прощает тебя. Уверена, и в этот раз будет так же. Так что перестань себя обзывать и доешь свой обед, — и призывно постучала палочками по коробке с бенто.       Я отняла кулаки ото лба, расстроено посмотрела на Юми, а затем мой взгляд сам, без моего на то дозволения, переместился на «Поколение Чудес». На фоне беснующихся Кисэ и Аоминэ — первый о чем-то оживленно и увлеченно рассказывал, а второй на него порыкивал, пытаясь ткнуть палочками или пнуть под столом — Сейджуро разговаривал с Мидоримой и выглядел очень серьезным, словно они вели важную философскую беседу. Среди всего этого мой взгляд зацепился за Куроко. Он смотрел прямо на меня и слегка улыбался, едва приподняв уголки губ, — или мне показалось? — расположив у подноса руку, сжатую в кулак с поднятым вверх большим пальцем. Я недоуменно нахмурилась: в распространенном понимании этот жест обозначает похвалу за что-то, но никак не подбадривание или поддержку… Хотя какая разница! Как бы там этот жест ни расшифровывался, сейчас Куроко с помощью него подбодрил меня. Я улыбнулась, беззвучно сказав «спасибо».       — Ты чего? — удивленно уставилась на меня Юми с поднесенными ко рту палочками. — Раз ты улыбаешься, значит, Сейджуро-сан тебя уже простил, да?       — Нет, не в этом дело, — покачала я головой. — Просто Куроко-кун только что подбодрил меня немного.       — А я чем минуту назад занималась? — возмутилась подруга.       — Ну, ты — это одно, а Куроко-кун — совершенно другое, — растерянно отозвалась я.       — Да-да, я поняла, — рассмеялась Юми, хлопнув меня по плечу. — Ешь давай, — ворчливо добавила она, — или ты свое бенто собираешься опустошать до второго пришествия? — и снова рассмеялась, только теперь над своей шуткой.       …Последние уроки довели меня до полуамебного состояния, а нравоучительная лекция от сенсея в учительской насчет опоздания и куча вопросов о брате, по ощущениям, уничтожили с десяток нервных клеток.       Я кое-как переобулась и, сев на корточки, уткнулась лбом в свой шкафчик, прикрыв глаза. Я так жутко устала, словно целый день таскала вагонетки, хотя просто сидела за партой и старалась вникать в то, что говорил сенсей. И еще у меня сильно болел живот, таблетки я взять забыла, а попросить их у подруги, которые та всегда носит с собой, было, конечно же, выше моего достоинства. Поэтому в такие дни она, заходя ко мне в класс и видя меня распластавшейся поперек парты, без разговора впихивала их мне и не терпела никаких отказов. Но не сегодня.       Разгибаться не хотелось. Я считала, что стоит мне открыть глаза, как боль, сейчас чувствующаяся приглушенно и отдаленно, вновь вернется в свою прежнюю, а может быть перешедшую на новый уровень силу.       — Такара, ты что, уснула? — раздался надо мной голос Юми; после вопроса, судя по хрустнувшим коленкам, она присела напротив меня.       — Дай умереть, погрузившись в тишину и глубинную бесчувственность своего сознания, — пробормотала я, ощущая, как, даже при закрытых глазах, возвращаюсь в реальность и как боль с прежней силой охватывает низ живота.       — Я дам тебе две таблетки, чтобы ты не строила из себя мученицу, — с улыбкой в голосе сказала Юми и, с мгновение порывшись в сумке, ткнула мне в щеку упаковкой. — Вода у меня закончилась. Но у тебя есть друг, который, надеюсь, с радостью с тобой ею поделится.       Я открыла глаза и, чуть повернувшись, нахмуренно посмотрела в ее полные насмешки глаза. Взяла таблетки и недовольно проговорила:       — Ты снова скопировала мой стиль речи.       — Совсем чуть-чуть, — хитро улыбнулась Юми. — Ты пойдешь к ним на тренировку? Может, мне пойти с тобой?       Теперь была моя очередь лукаво улыбаться, тогда как ее улыбка быстро исчезла с губ.       — А тебе дай только повод — посмотреть на него. Вы ведь совершенно разные. До сих пор не могу понять, чем он тебя так привлек. Терпеть его не могу, отвратительный тип.       — Он странный, но необычный. Есть в нем что-то притягательное. Не то что твой Акаши Сейджуро. Было бы здорово, если бы он разозлил Мироку-куна, и тот врезал бы ему, хотя бы сломав нос и поставив смачный фингал под глазом. Классное было бы зрелище, — с довольным ехидством произнесла Юми, улыбаясь, видимо, представив такую картину.       Гнев во мне вспыхнул так же быстро, как огонек на зажигалке. Я, конечно, осознала, что и сама повела себя не очень тактично, но у меня, по крайней мере, был повод так отозваться о ее предмете симпатии или любви; у Юми же причин не было — с Сейджуро они практически не разговаривали.       Я отлепила лоб от дверцы шкафчика и посмотрела на подругу.       — Я не собираюсь с тобой обсуждать подобную нелепую до омерзения тему, — произнесла я с не меньшим негодованием, чем было у меня во взгляде.       Сейджуро порой выводил меня из себя своим высокомерием, преувеличением собственной значимости в общем и собственных возможностей, гордыней в конце концов… Но я никогда не желала слышать от Юми подобных речей, в которых из-за ее неприязни к Сейджуро его постоянно калечат. Сколько бы раз я ей об этом не напоминала, даже в весьма неприятной или оскорбительной форме, столько же раз она забывала, и начиналось все сначала. Я слишком уважала и любила Сейджуро со всеми его недостатками. Я постепенно научилась их принимать, периодически указывая на них другу, но не для того, чтобы исправить, а для того, чтобы он осознавал их и учился их контролировать. Я бы не позволила кому бы то ни было так же отзываться о Юми, Сато, Мироку… Поэтому то, что сказала Юми, и с каким удовольствием она это произнесла, меня привело к холодному гневу.       Забыв о боли, я резко встала (Юми поднялась вместе со мной), не меняясь во взгляде и не переставая пристально смотреть на подругу, почти прожигать взглядом. Хорошо, что в этом у меня были отличные «наглядные пособия» и собственный опыт ощущений.       — Если тебе нравится мысленно избивать Сейджуро с помощью моего брата или кого-то еще, — говорила я слегка дрожащим от сильных эмоций голосом, — то оставляй эти картины при себе, а не облекай их в слова. Особенно передо мной. В который раз тебя об этом прошу, — говорила я слегка дрожащим от сильных эмоций голосом. — Ты можешь испытывать неприязнь к Сейджуро, ненавидеть его. Я не вправе запрещать тебе нечто личное. Но до тех пор, пока весь негатив на моего друга не выходит за границы твоего сознания. Сделай, наконец, милость и прими, что я дружу с таким человеком, как Сейджуро, — произнесла я с кривоватым изгибом губ в неприятном ехидстве. — Я бы никому не позволила отзываться подобным образом о тебе, или о Сато, или о Мироку, или обо всех вас. И ты, будь добра, не говори так о моем друге. То, что ты плохо воспринимаешь его — это твое дело, не мое. Многое нужно уметь оставлять при себе. А такое — хотя бы ради меня.       Под конец мой голос звонко надломился. Я выдохнула, прикрыв глаза, а открыв, спокойно и расслабленно посмотрела на потупившую взгляд подругу. Теперь я злилась уже на себя — на свои порой резко выходящие искренние эмоции, особенно этот тип эмоций, который я всегда была не в силах остановить, пока не выскажу все, что думаю, все, что накипело, будь то плохое или хорошее.       — Я поняла. Прости, — посмотрела на меня Юми с виноватой улыбкой. — Обещаю, что больше не буду так отзываться об Акаши Сейджуро. Просто это вырвалось… Ты знаешь, как он мне не нравится.       Я кивнула.       — Надеюсь, что это твое обещание последнее, и ты будешь его придерживаться. Я знаю, что Акаши тебе не нравится. Но ты с ним не общаешься, а я тебя не заставляю как-то поладить с ним, это и не нужно. Но высказываясь о нем подобным образом, ты будто запрещаешь мне с ним дружить. У меня, как и у тебя, есть право выборов. Многие… я не говорю, что все… ты должна уважать, а дружба с Акаши Сейджуро — один из них. Дружба с тобой и Сато и дружба с Акаши — это две пограничные полосы, которые разделены неоновой чертой специально для тебя. — В завершение своей снова длинной речи я улыбнулась. Если такой непримиримой и принципиальной, как Юми, не разложить по полочкам и весьма дотошно какую-либо проблему, связанную именно с личностной сферой, то она воспримет сказанное несерьезно и оттого наступит в ту же «яму», что и сейчас…       На мои слова Юми рассмеялась, я нахмурилась.       — Не смотри на меня так, — сквозь улыбку и тихие смешки, сказала она. — Я все поняла. Больше и слова не скажу. Просто ты так странно говоришь, когда злишься. Хотя ты почти всегда так говоришь… — Она снова рассмеялась, но, видимо из-за моего совсем невеселого выражения и лица, и глаз, проглотила очередной смешок. — Прости. Я смеюсь не над тем, что ты сказала. Ты права. — Она внезапно стала серьезной и подошла ко мне очень близко. — Просто знай. Если Акаши Сейджуро сделает тебе хоть как-то больно, я расскажу об этом Мироку-куну, и мои фантазии станут реальностью.       Я весело усмехнулась. Разговор начал принимать неожиданную и малоприятную траекторию, которую немедленно нужно было сменить.       — Хорошо, моя защитница, — задорно улыбаясь, положила я руку ей на плечо. — Но уверяю, Акаши Сейджуро не сделает мне больно, по крайней мере, намеренно. А теперь пошли.       Я подняла сумку, перекинула ее через плечо и посмотрела на почему-то удивленную подругу.       — Мне с тобой идти? — спросила Юми.       — Ну да. Ты же хочешь увидеть его, — ухмыльнулась я, взяла ее за запястье и потащила за собой к выходу.       Покинув главное здание, мы направились к отдельному зданию, в котором размещался баскетбольный клуб. Погода стояла невыносимо жаркая, и даже легкий свежий ветер не ослаблял душного давления, исходящего от солнечных лучей.       «Кошмар какой-то. Хочу пасмурную погоду».       — Но… но… ты ведь не хотела, чтобы я с тобой шла, — пытаясь выдернуть руку из тисков моих пальцев, лепетала Юми.       Выдернуть у нее не получалось даже с помощью второй руки, да и не получилось бы: благодаря плаванию мои руки были куда сильнее, чем у любой девушки, не занимающийся спортом или каким-либо физическим трудом, а о хватке и ударе говорить нечего; конечно, эти факты не распространялись на парней, особенно таких, как Сейджуро и Мироку, — с ними у меня не было и шанса, если только они не поддавались, как это чаще, чем друг, делал брат…       — Я такого не утверждала, — ответила я и отпустила руку подруги, не без удовольствия и с ухмылкой отмечая, что она не развернулась и убежала, а поравнялась со мной.       Когда дело касается этого парня, Юми внезапно становится слишком ранимой и стеснительной, а ее речь, обычно твердая и немного эмоциональная, превращается в мяуканье львенка, который только-только учится издавать рев настоящего льва.       — Тем более, — продолжила я, поскольку Юми не изволила ответить хоть как-нибудь, — мы будем сидеть рядом с Момои Сацуки, а не там, где толпятся ненормальные фанатки. За счет меня ты получаешь такое превосходное VIP-место, с которого его будет видно гораздо лучше, чем с тех мест, которые занимает большинство.       — Ты ужасна, ты знаешь об этом? — нахмурилась Юми, скрестив руки на груди.       — Почему? — на секунду взметнулись мои брови от недоумения. Затем они опустились, я в насмешке сузила глаза и улыбнулась. — А-а-а, понимаю тебя… отлично понимаю, — тихо похихикивая, как напакостивший черт, протянула я, и моя улыбка стала более открытой. Нас с Юми одинаково раздражала Момои Сацуки, и только из-за того, как она липла к Куроко, — смотреть тошно, в остальном она была довольно приятной и милой девушкой.       — Вот поэтому ты ужасна, — проворчала Юми. — Друзья должны помогать друг другу, а не делать гадости.       — Тц, я не делаю гадостей. Я лишь проводник между тобой и твоим объектом люб… — заметив грозный взгляд подруги, я осеклась, — хорошо, между тобой и объектом твоего нежного внимания, поскольку я предоставляю тебе возможность посмотреть за его игрой с лучшего ракурса, чем тебе может предложить мое отсутствие.       — Перестань говорить подобным образом, — шутливо стукнула меня Юми кулачком в плечо. — Когда ты так говоришь, мне вспоминается Мироку и его странная манера общения. Когда он говорит, лично я чувствую себя какой-то отсталой малолеткой, которая и трех слов связать не может.       — Если тебя это успокоит, то и я не всегда понимаю своего брата. И да, его манера общения иногда заставляет мозг плавиться под лавиной его тяжеловесных изречений, — проникновенно согласилась я. — О, пришли.       Благодаря короткому разговору и нашей общей быстрой ходьбе, мы не заметили, как оказались у здания баскетбольного клуба, стоит пройти еще несколько метров — и мы будем перед приглашающе открытым входом в зал, из которого слышались топот ног, стук мяча и множество громких голосов.       Юми заметно напряглась и стала теребить юбку, чего до осознания своих чувств никогда не делала, считая, с ее слов, этот жест просто отвратительным.       — Прекрати, — сердито хлопнула я по рукам подругу. — Ведешь себя так, как те девчонки, которые мнутся перед Кисэ, пытаясь с ним внятно поговорить.       — Да-да, я знаю, — снова промяукала Юми. — Просто я ужасно волнуюсь.       — Я заметила, — съехидничала я и снова схватила ее за запястье, потащив ко входу, чтобы ее муки стеснительности прекратились как можно скорее. Мне до сих пор непривычно видеть свою боевую, с наглым, хамоватым характером подругу, которая сейчас ассоциировалась у меня со смятой в скукожившийся шар гирей.       Я выпустила руку подруги только тогда, когда мы остановились прямо перед входом, за которым стоял невероятный гул и гомон. Юми застыла, как мраморная статуя, а я разулась, переступила через порог и выжидательно посмотрела на подругу. Та, конечно же, неотрывно смотрела на него, но без того жуткого восхищения, какое наблюдается, например, у фанаток, пускающих на Кисэ слюни.       Она смотрела на него со спокойной нежностью и улыбкой, едва уловимо тронувшей уголки губ. К счастью, грубоватая часть характера не позволяла ей вести себя, как бульдоги.       — Пошли, — дернула я Юми за рукав рубашки.       Она моргнула, растерянно посмотрела на меня, кивнула и разулась. Затем мы вместе пошли к скамейке, на которой сидела Момои Сацуки и делала пометки в блокноте. У стен расположилось достаточно большое количество школьниц, устремивших свои горящие глаза на баскетболистов. Были и те из мальчишек, кто входил, вероятно, в третий состав, и, возможно, те мальчишки, которые не состояли в клубе, но играли в баскетбол, а сюда приходили понаблюдать за игрой одаренных спортсменов.       Пока мы обходили игровое поле, я периодически поглядывала на игру: по всей видимости, второй состав был смешан с «Поколением чудес» и разделен на команды для более гармоничного сбалансированного соперничества. В баскетболе я разбиралась плохо, особенно никак не могла запомнить все позиции и тем более их функции, кроме одной — позиции разыгрывающего защитника, которую занимал Сейджуро. Он и Куроко выделялись из всей команды, так как были куда ниже. А Сейджуро так вообще невозможно было принять за капитана… пока не посмотришь ему в глаза. Но все равно факт роста был несколько забавен. Когда я сказала об этом Сейджуро, он с непроницаемым лицом привел мне биологически объяснимые, связанные с генами, аргументы по поводу своего роста, которые показывали, что 158 — не предел для его тела, а его умственные способности в случае невозможной остановки его роста вообще компенсировали бы недостаток в паре десятков сантиметров, которого не может быть.       Мы подошли к Момои Сацуки.       — Привет, — поставив сумку и сев на скамейку, сказала я, отрывая девушку от записей. — Ты не против, если моя подруга сядет вместе с нами?       — Конечно, нет, — улыбнулась Сацуки и посмотрела на Юми. — Я — Момои Сацуки.       — Футоши Юми, — улыбнулась она в ответ. — Рада познакомиться.       — И я. — Ответив, Сацуки обратила все свое внимание на наблюдение за каждым игроком и игрой в целом и на пометки в блокноте.       Юми селя рядом со мной и обратила взгляд на поле. Она смотрела на него так же — со спокойной нежностью, но без улыбки, вероятно опасаясь, что кто-то что-то может заметить. Жаль, что он ее не заметит, а она — не сделает первый шаг. Хотя с чего мне жаль? Он меня бесит. Гороскопный придурок, который трясется над своими пальцами. Вот Юми я понимаю — она на скрипке играет, ей положено над ними трястись: один порез на пальцах левой руки — и будет невозможно прижимать струны…       Убрав из головы сейчас ненужные размышления, я тоже стала следить за игрой и за ребятами, всецело поглощенными ею. И хотя я не могла оценить игру так, как ее, например, умела оценивать Сацуки, тренер и Акаши, который сейчас в ней непосредственно участвовал, хотя иногда стоял в стороне и внимательно следил за ходом, после выдавая ошибки или недочеты, — зато я могла смотреть на нее как художник. Я замечала, как красиво выглядят различные броски, как, ведя мяч, они обходят соперника; замечала эмоции на лицах и эмоции тела, которые отражались в движениях. Игру можно было разделить на отдельные фрагменты и сделать из них шикарные рисунки, по содержанию отличающиеся друг от друга, но в целом представляющие единое событие с разными эмоциями и степенями напряженности, увлеченности и азарта.       Но больше всего мне нравилось рисовать Сейджуро. У меня было не то чтобы много рисунков с ним, но прилично. Сейджуро предпочитал не проявлять сильных эмоций или эмоций, которые в чем-то могли его уличить, он всегда выглядел сдержанным, держащим свои эмоции даже не под контролем, а в узде. И поэтому я особенно ценила те моменты, где с его лица спадает маска холодной сдержанности или хотя бы немного приспускается. Ведь Акаши Сейджуро не застрахован от задумчивости, простой или, например, во время прочтения книги, игры на фортепиано и скрипке, выполнения школьной домашней работы, или, как сейчас, поглощенности игрой; конечно, поглощенности, держащейся в рамках, но не настолько сильно. И именно вот такие, казалось бы, простые моменты я любила запечатлять на бумаги с помощью обычных и цветных карандашей…       Вот Сейджуро перехватывает мяч и движется к кольцу. И при этом он улыбался, точнее ухмылялся, азартно и с чувством превосходства, которое я едва уловила и во взгляде. Эти его эмоции, скорость движений… Улыбаясь, я достала из сумки лист размера А4, карандаш, который всегда лежал в папке и подложила под лист такого же размера книгу, которая утяжеляла мою ношу именно для таких неожиданностей. И принялась за рисование.       Композиция картины, отобразившаяся уже в моем сознании, была проста, и мне оставалось перенести ее из сознания на бумагу, как бы срисовывая. Часть необходимой обстановки, Сейджуро во весь рост почти на всю длину бумаги, соперники и попавшие в «кадр» игроки как призрачные силуэты, отчетливая передача эмоции на лице Сейджуро, энергетика и скорость его движений. Это будет выглядеть великолепно, особенно когда я дома закончу работу и сделаю ее в цвете. «Нет, — помотала я головой, — она будет только черно-белой».       — Что на тебя нашло? — спросила Юми. Видимо, мои действия вызвали в ней больший интерес, чем то, что он проворачивал на площадке. Это мне приятно льстило и немного радовало — подруга еще не настолько на него «подсела». И это как раз было в ее духе: одним из ее основных убеждений было то, что «дружба превыше любви, так как любовь приходит и уходит, а дружба может прожить всю жизнь».       — Вдохновение, — лаконично ответила я, не желая отвлекаться.       — Ты опять «срисовываешь»? Увидела и «срисовываешь»? — не отставала подруга. — Почему бы твоей «фотографии» не подождать до дома?       Я раздраженно выдохнула и повернула голову к Юми, смотря на нее сердито и возмущенно.       — Ты мешаешь мне сконцентрироваться. Увиденное мной не всегда долго держится в моем сознании, особенно если в увиденном мне очень важны детали, даже самые маленькие.       Посчитав, что я достаточно аргументировала свое внезапное вдохновение (несмотря на то, что подруга знала все тонкости моего так называемого таланта), я вернулась к рисунку, намереваясь за время тренировки сделать четкий набросок. То, что я назвала свое умение рисовать талантом, не является преувеличением, оно является фактом. И этот талант я унаследовала от отца, прекрасного художника, который мог бы создать множество шедевров, если бы не выбрал путь верстальщика в достаточно известном научном журнале. И необычное визуальное восприятие мира я тоже унаследовала от него.       Заключалась моя необычность в том, что я досконально визуально запоминала — фрагментарно или полностью — картины реальности, которые прочно закреплялись у меня в сознании, если у меня был на них эмоциональный, или эстетический, или эмоционально-эстетический отклик. Параллельно с этой необычностью шла и другая, но пограничная: я прекрасно запоминала все события, которые в хорошем или плохом смысле сильно подействовали на меня эмоционально, впечатлили или которые я посчитала очень важными для себя; это относилось и к восприятию текста. Мироку предпочитал коротко называть эту психологическую особенность «памятью эмоций», хотя к ней скорее подходило понятие фотографической памяти.       У него тоже была подобная особенность, только проявлялась она в большем масштабе и именовалась проблемой: он запоминал все, вне зависимости от эмоций. Если все картины, тексты и события, закрепившиеся в моей памяти с помощью эмоций, могли постепенно потухнуть, раствориться, забыться, приложи я к этому «удалению» приличное количество сил, то у Мироку это если и прокатывало, то требовало гораздо больше времени. У него феноменальная память…       За наброском я просидела всю тренировку, вообще отключившись от реальности, зато визуально слившись с бумагой и сросшись пальцами с карандашом, периодически разрывая это срастание стирательной резинкой.       Очнулась я только тогда, когда услышала над собой ровный с оттенком недовольства голос:       — Ты останешься здесь ночевать?       Я вздрогнула, — к счастью, не навредив рисунку, — и посмотрела на Сейджуро, фокусируя свой взгляд и сознание на реальности. И закрыла рукой нарисованное.       — Незачем прятать. Я видел, — сказал Сейджуро обыденно, как будто его каждый день рисовали. Формально это так, хотя я рисую его далеко не каждый день: от возможности к возможности, зависит от подвижности «маски» на его лице. Но он первый раз увидел, что я его рисую. Наверное. Он слишком внимательный и проницательный.       — Вы уже закончили, — кивнула я, заметив, что Сейджуро стоит передо мной в школьной форме; Юми, видимо, не стала меня отвлекать и просто ушла, как только закончилась игра. — Сходим куда-нибудь? — спросила, не удосужившись даже пошевелиться, за исключением задранной головы.       — Сходим. Куда?       — Почему должна выбирать я?       — А почему я? Ты спросила с надеждой на то, что мы сходим туда, куда захочешь ты.       — Почему ты улавливаешь мои желания там, где их нет? Тебе нужно больше нормально общаться с людьми. Тогда ты их лучше станешь понимать.       — Ты будешь проводить мне лекцию по психологии? Или мы все-таки куда-нибудь пойдем?       — Я просто сказала, что сейчас ты сделал неверное умозаключение. Да. Пойдем. Выбирай сам, потому что тебе не понравится то, что выберу я.       — Собирайся и пошли, — нахмурился Сейджуро. — По дороге мне скажешь о месте, которое мне не понравится. И я уже сам решу, понравится оно мне или нет.       Я только кивнула и сложила все в сумку. Мы вышли из баскетбольного клуба и в молчании миновали школьные ворота. Дальше тоже шли в молчании. Я наслаждалась долгожданной вечерней прохладой. Я всегда любила вечер и ночь больше, чем утро и день.       — Знаешь, ночью мир видится совершенно другим, — озвучила я свои мысли, хотя не собиралась этого делать, просто с языка слетели. — И мысли приходят совершенно иные. Задумываешься о более значимых вещах, в голове рождаются правильные вопросы и иногда — правильные ответы. Конечно, только для того, кто задает их сам себе и кто сам же на них отвечает. А ночью мир ощущается настоящим. Днем он рисуется каким-то маленьким и мелочным.       — Сейчас только вечер и еще совсем светло. А ты говоришь странные вещи, одни, наверно, из тех, что приходят в голову тебе ночью, — ответил Сейджуро.       — Все началось с удовольствия от прохлады, а закончилось ночью, и из-за нее я вспомнила о факте — что ночью мысли становятся более глубокими и смысловыми. Это не «странные вещи», а научный факт.       — Не пытайся казаться умнее меня, — предупреждающе сказал Сейджуро. Я ткнула его в бок за оскорбление, но он даже не уклонился, хотя и мог, только слегка усмехнулся, с насмешкой покосившись на меня.       Мы проходили мимо кафе с яркой вывеской и небольшим количеством народа внутри, который можно было увидеть через прозрачные стекла.       — Ты кушать не хочешь? — поинтересовалась я. Сама я есть не хотела, а вот Сейджуро — вполне: столько бегал, а на отдых давал и себе, и команде мало времени.       — Нет, — ответил Сейджуро. Я закатила глаза: у него гордость нарисовывается там, где совершенно не требуется, как будто Сейджуро — не человек, которому нужно есть, чтобы жить. — А ты?       — Не хочу. Но я не хочу кушать, потому что действительно не голодна, а ты отказываешься, потому что считаешь, что для такого абсолютного человека, как ты, чувство голода — это проявление низших инстинктов, а не желание организма жить, — съехидничала я, с удовольствием отмечая, как он нахмурил брови и взгляд стал сердитым.       — Быть умной и умничать — не одно и то же, — заметил Сейджуро, наверное, с целью меня оскорбить или хотя бы поддеть, но я научилась пропускать эти его выпады. У меня брат и отец такие же: тоже любят, хоть и непрямо, напоминать про свой незаурядный интеллект; и мама научила меня спокойно обходить это их безобидное высокомерие, безобидное, если на него не обращать внимания.       Проигнорировав кафе, мы завернули за угол здания, где наряду со всякими мелкими магазинами возвышались многоэтажные дома. Мне не нравились жилые районы, которые находились в самом центре города или близко к нему, но именно в этом районе находилась достаточно просторная детская площадка с хорошими качелями на цепях, на которых можно было покрутиться и поболататься из стороны в сторону. Ближайшей к школе площадки с такими качелями не было.       — И куда мы идем? — соизволил поинтересоваться Сейджуро, когда факт того, что я иду куда-то целенаправленно, а он следует за мной, стал более явным, чем был до этого.       — Во-о-он туда, — указала я в сторону хорошо видневшейся нам площадки, огороженной низким разноцветным трубчатым забором.       — Ты решила детство вспомнить? — укоризненно взглянул на меня Сейджуро, вероятно, видя в посещении подобных мест что-то унизительное.       — Я хочу покачаться на качели. И нам по четырнадцать лет, — напомнила я о биологическом возрасте, о котором он часто забывал, видимо, не причисляя себя к подросткам из-за более высоких умственных и физических способностей.       — Послушав тебя, ни один взрослый не подумает, что тебе четырнадцать лет, — своеобразным способом пытался вразумить меня Сейджуро, несмотря на то, что все еще шел рядом, вопреки своим намекам не намереваясь сменить курс движения.       — Согласна. Но если бы не необычность воспитания в моей разношерстной семье, наличие странного брата и не менее странного друга, я бы ничем не отличалась от среднестатистических девочек-подростков, — улыбалась я.       Мы подошли к забору, но не вошли на площадку, потому что Сейджуро встал, как вкопанный, и с презрением смотрел на все типичные предметы детской площадки и особенно — на качели.       «А качели-то что тебе сделали?» — мысленно возмутилась я. На все остальное он может смотреть, как ему хочется, а качели пусть не трогает.       Сейджуро нахмурился и развернулся.       — Нет-нет-нет, — крепко схватила я его за руку, уже в таком возрасте грубоватую, с чувствующимися мозолями, и потянула за собой, затаскивая на площадку.       Я подвела Сейджуро к качелям, усадила на одну из них и слегка нажала ладонями на плечи, чтобы он понял, что деваться ему некуда. Он смотрел на меня из-под нависающей на глаза челки недовольно, и сильно злился.       Я улыбнулась и села поперек на соседнюю качель. К недовольству и разозленности из-за детской площадки примешались те нахмуренные брови и то недовольство, которые указывали на мою не нравящуюся ему позу в сидячем положении.       — Перестань истязать мышцы глаз и лица, — тихо рассмеялась я, легонько раскачиваясь из стороны в сторону. — И смирись, что ты составишь мне компанию в таком неподобающем для такого абсолютного человека, как ты, месте. И, честно, ненадолго, — приподняла я руки с открытыми ладонями.       — Хватит повторять одно и то же сравнение. И сядь нормально, — приказным тоном сказал Сейджуро.       — Не приказывай мне, — проговорила я и уже с едкой ухмылкой, взявшись за цепь и слегка откинувшись назад, начала толкать ногой дощечку, на которой сидел Сейджуро, с трудом, но все же вибрирующе покачивая качель.       Я смеялась из-за Сейджуро, а он вцепился в цепи и старался не свалиться от таких, пусть и несильных, но для тонкой дощечки ощутимых потряхиваний. Затем, кривовато изогнув уголки губ, резко встал, подошел ко мне и с легкостью стал быстро закручивать мою качель сначала в одну сторону, потом в другую. Не имея возможности из-за теперь неудобного сидячего положения соскочить, я сильнее ухватилась за цепь, вжала голову в плечи и зажмурила глаза.       — Хватит, Сей-чан. Пожалуйста, хватит, — взмолилась я, чувствуя, как даже с закрытыми глазами мир вращается и мне становится не очень хорошо.       Цепи над моей головой раскрутились, и качель резко остановилась в своем прежнем положении так, что я слегка тюкнулась лбом в цепь, которую сжимала руками. Мир постепенно прекращал вращаться, но я не открывала глаз, дожидаясь, пока все вокруг полностью не остановится.       — Ну что, покачалась на качели? — поинтересовался Сейджуро с некоторым злорадством.       Я открыла глаза и сердито посмотрела на друга. Он стоял и все так же тонко улыбался, а в глазах светилось нехарактерное для ситуации превосходство.       — Если бы мне стало плохо, моей главной целью оказался бы ты. И мне не было бы стыдно, — сказала я обиженно.       — В таком случае тебе бы пришлось извиняться дважды, учитывая, что и первого раза до сих пор не последовало, — хмуро отозвался Сейджуро и, опять нацепив «маску», чеканно добавил приказным тоном, только сейчас с железным оттенком, не принимающим неповиновения: — Сядь нормально и прекрати раскачиваться.       — У тебя что, проблемы с гормонами? Поэтому тебе так не нравится, как я сижу? — улыбаясь, как Чеширский Кот, лукаво съехидничала я.       На лице Сейджуро ни один мускул не дрогнул.       — О моих гормонах не беспокойся. Я умею с ними справляться. А причина тому, почему мне не нравится, когда ты сидишь подобным образом, очень простая. Мне просто не нравится.       Он, как ни странно, сел обратно на качель и стал медленно раскачиваться с помощью ног. Я все же села нормально, и сказала, чтобы еще раз поддразнить друга:       — Знаешь, этому твоему неприятию все-таки есть объяснение, — и, заметив короткий косой взгляд, который я приняла за заинтересованность, продолжила насмешливо: — Тебе не нравятся раздвинутые ноги у девушек. Не знаю, у всех ли. Но это проблема и тоже психическая. Ты мог бы поговорить об этом с Мироку. Благодаря его обширному, несмотря на возраст, опыту, разговор получился бы весьма познавательным. О! — осенило меня, и я развернулась к Сейджуро. — Я даже могу представить, что он мог бы тебе сказать. Например, что-то вроде…       — Хватит, — со злостью оборвал меня Сейджуро, взял цепь моей качели, потянул на себя и отпустил. Я сильно покачнулась, едва не свалившись вбок, и возмущенно посмотрела на друга, уже открыв рот для тирады, но он снова меня прервал: — Ты знаешь, что я не переношу твоего брата, более того, он мне просто отвратителен. Но ты продолжаешь вставлять его существование в наш разговор. Прекрати это.       Я удивленно посмотрела на Сейджуро.       — Я знаю, что ты его терпеть не можешь, но… Отвратителен? Почему?       — Ты знаешь, почему. — Лицо и глаза Сейджуро снова приняли выражение холодной сдержанности также быстро, как и до этого — разозленности. Да, я знала, почему. Причины отвращения мне были ясны, и я разделяла их с Сейджуро, но в гораздо меньшей степени, чем он. Я любила и, несмотря на образ жизни, уважала своего брата, принимая его недостатки точно так же, как я принимала недостатки Сейджуро.       Поэтому я кивнула, виновато улыбнувшись, и сказала:       — Тогда что насчет твоей проблемы как более приятной темы?       — Нет, — отчеканил Сейджуро.       Но я не собиралась отступать.       — Полагаешь, что я не заметила, как плохо тебе было тогда на ужине? Ты просто не видел, насколько ты был бледен. И, как только твой отец ушел, ты дышал, как после баскетбольного матча с хорошим соперником. Раньше ни того, ни другого не было. У тебя жгло глаз, но… — меня вдруг осенило, и я внимательно посмотрела в бесстрастное лицо друга: — Кроме жжения было что-то еще? — То, что Сейджуро не изменился в лице и не ответил, я расценила, как согласие. — Неужели все стало еще хуже? Насколько хуже, Сей-чан? — и, снова не дождавшись ответа, я гневно прикрикнула: — Перестань молчать, черт возьми!       Сейджуро посмотрел на меня с той же замкнутостью и со знакомым мне давящим спокойствием, которые в данный момент говорили, что я не удостоюсь внятного ответа.       — Я сам справлюсь, — только и выдал он с видом, показывающим, что такой ответ априори в полной мере удовлетворит меня и усмирит мое беспокойство.       — Сам? — нахмурилась я. — Ты это говорил в прошлом году. И стало еще хуже. Я видела, как плохо тебе было тогда на ужине, пусть ты и травил байки о том, что из-за моего присутствия тебе было легче. И ты утверждаешь, что сам справишься. Я предложила тебе свою помощь, даже не думай отказываться.       — Эта проблема моего сознания. И ты здесь ничем не сможешь помочь. Если я сказал, что сам справлюсь, то так и сделаю. О своем психическом состоянии беспокойся.       — Что? — опешила я от такого откровенно глупого перехода. — С моим психическим состоянием все отлично. У меня лишь фотографическая память, а это не психическое расстройство. Даже не думай пытаться так нелепо меня оскорбить только для того, чтобы сменить тему. В моем сознании не сидит альтер-эго, угрожая стереть меня из собственной жизни, скинув в подсознание. К тому же тот метод… Он помогал тебе. И вообще…       — Хватит, — припечатал меня раздраженным взглядом Сейджуро. — Не смей говорить мне что-то о дружбе. Мне не нужен твой дружеский долг.       — Причем тут дружеский долг! — едва ли не подскочив, воскликнула я, разозлено смотря на друга. — Идиот ты такой, я тебя не хочу потерять! Ты знаешь, я тебя люблю! И говорила все это не из-за дружеского долга, а вот именно по этим двум причинам. А ты!.. — Я запнулась, как-то дрожаще вдохнув, чувствуя, как от негодования внутри все ходит ходуном. — Если ты проиграешь своему альтер-эго, — быстро более-менее успокоившись, продолжила я, — имей в виду: я всеми способами вытащу тебя на свет и надаю таких моральных и физических тумаков, от которых ты будешь оправляться несколько дней! И еще заставлю тебя чувствовать себя виноватым!       — Я ни за что ему не проиграю, — поднявшись, медленно и уверенно сказал Сейджуро, словно из всех моих слов выцепил только одно-единственное.       Внезапно, сильно побледнев, он покачнулся, отступил назад и зашипел от боли, прижав ладонь к левому глазу и буквально упав обратно на качель, чудом схватившись за цепь и не рухнув на землю.       Я буквально подпрыгнула к нему, чувствуя, как сердце моментально пустилось вскачь от неожиданного, резкого страха, и схватила друга за плечи. Сейджуро мелко дрожал, морщился от боли, тяжело, но тихо дышал и давил на глаз рукой, пальцами сильно и, наверняка, болезненно сжимая челку.       — Сейджуро, что происходит? — склонившись над ним, слегка встряхнула его я, попыталась убрать руку от глаза, но он только сильнее давил на него, жмуря второй. — Сейджуро, убери руку, — вкрадчиво и как можно более спокойно произнесла я. — Ты же знаешь, я смогу помочь тебе. Просто убери руку, и дай мне тебе помочь.       Сейджуро помотал головой, продолжая тяжело дышать и морщиться от боли, не разжимая второй глаз.       — Не нужно… — с трудом проговорил Сейджуро. — Просто… помолчи. Я пытаюсь… сосредоточиться… вернуть… контроль.       Если Сейджуро думал, что я буду послушно смотреть, как он строит из себя не нуждающегося в помощи человека, как он через боль пытается вернуть власть над собственным сознанием и телом, то он сильно ошибся. Я помню, что сказала ему, и я не собираюсь отступать от своих слов.       Поэтому резко убрала его руку от глаза. Сейджуро смотрел на меня со страхом… и стыдом. А я на несколько тяжелых ударов сердца замерла, пораженная увиденным: левый глаз Сейджуро, как перегорающая лампочка, мигал янтарным цветом, идущим из глубины радужки, то становясь ярче, то тускнея, словно желая пробиться сквозь стену из красного турмалина. Это вызвало во мне ужас. У Сейджуро были приступы, когда жгло глаз, но ничего подобного я у него не видела…       Справившись с охватившим меня оцепенением и воспользовавшись оцепенением друга (или его бездействие было просьбой о помощи?), я обхватила ладонями его лицо, провела дальше, нежно касаясь шеи и волос за ушами, с облегчением отмечая, что он закрыл глаза, а затем прислонилась к его лбу своим.       Я тихо делала отсчет: один, два, три, четыре, пять… Поначалу Сейджуро дышал тяжело, но постепенно его дыхание выравнилось, как и биение сердца, до этого отдававшееся в висках. Я почувствовала, что он расслабляется: мышцы шеи не ощущались под пальцами натянутыми от напряжения, и потому он тяжело уткнулся в мой лоб своим, словно схватился за единственную имеющуюся у него опору. Именно в такие моменты я отчетливо чувствовала свою нужность ему или даже необходимость…       — Встань с меня, — сказал Сейджуро с непонятным оттенком в голосе.       Я, только сейчас поняв, что сижу у него на коленях, как-то нервно поднялась и отошла от него на пару шагов, чувствуя легкое смущение.       — Ты как? — отбросив его, как нечто сейчас неуместное и ненужное, спросила я, с беспокойством смотря в глаза друга.       — В порядке, — встав, ответил он, вновь сделавшись бесстрастным. — Я просил тебя не вмешиваться. Я сам могу справиться.       — Неужели? — ядовито и оскорбленно отозвалась я. — Твой глаз мигал, — нахмурилась. — Мигал, как перегорающая лампочка. Раньше такого не было. Раньше у тебя только глаз жгло. Как давно это начало происходить?       — Я уже говорил, что это проблема моего сознания и что я сам справлюсь. Остальное тебя не должно интересовать, — приказным тоном отчеканил Сейджуро и поднялся, беря сумку.       — Все остальное меня не интересует, а беспокоит, — холодно поправила его я.       — В таком случае, остальное тебя не должно беспокоить, — более холодно, чем вышло у меня, сказал Сейджуро и, доставая телефон, направился к выходу с площадки.       Я стояла и с бессильной злостью смотрела ему вслед.       …Придя домой, уставшая и измотанная, я сразу пошла в ванну, в которой под тепловатым душем — привычка к такой температуре воды из-за тренировок в бассейне — простояла дольше обычного, прокручивая короткий, но слишком содержательный и слишком эмоциональный разговор с Сейджуро. Я боялась за него, я злилась на него, меня едва не колотило от гнева. Уткнувшись в прохладную, покрытую кафелем стену, я сжимала и разжимала кулаки, пытаясь хоть немного успокоиться. Меня неимоверно раздражала его уверенность в том, что он все может сделать и со всем может справиться — сам. Эта его чертова самоуверенность, которая до добра точно не доведет!       Сам, сам, сам…       — Чертов напыщенный придурок! — закричала я, несильно хлопнув по стене и только сейчас осознав, что глаза щиплет, что плачу.       Его мама говорила, что, по словам врача, «разрешение этого состояния лежит полностью на Сейджуро». Так почему он ничего не делает? Почему не пытается бороться?.. И, если он раньше хорошо справлялся со своим альтер-эго, то из-за чего сейчас ему все труднее становится его контролировать?..       Да, день не задался с самого утра, а закончился намного хуже.