Когда у любви много обличий

25 сентября, четверг Это были отвратительные два дня.       Мироку так и не объявился — ни на мои, ни на звонки родителей не отвечал, а на сообщения отвечал коротко и насмешливо. Отец был просто в ярости и попросил меня: «Передай своему брату: когда он вернется, я отвешаю ему таких пиздюлей, что его зад будет болеть при малейшем прикосновении с любой поверхностью»; судя по сленгу, мама продолжает пополнять отцу словарный запас русских матов. А мама, как всегда, отнеслась к непосещению занятий и игнорированию Мироку более спокойно: «Доча, ты хорошо кушаешь? Высыпаешься?.. Как дела в школе? Все хорошо?.. Как там Сато? Уже пришла?.. Раз Мироку отвечает тебе на сообщения, скажи, что я на него не сержусь. Отец, несомненно, лучше разберется с его выходками, чем я. Хотя передай ему еще, что при появлении в школе он собирает вещи и на неделю переезжает к нам. И еще, всю неделю он не будет никуда ходить, кроме школы и секции, будет питаться гороховым супом и кашей и делать при мне уроки. Сидя». После разговора с мамой я смеялась долго. Ни гороховый суп, ни кашу Мироку терпеть не мог; его от одного их запаха мутило. А что говорить об отсутствии всяких гулянок!.. В общем, он знатно попал, и я с удовольствием позлорадствовала об этом в отправленном ему сообщении, на что он мне странно ответил: «Хайзаки будет рад девок в квартиру приводить, после этого не получив по роже. Пойду напьюсь мышьяка».       Что же касается Сейджуро… Мы не разговаривали. Никак не разговаривали. Целых три дня не разговаривали. За всю нашу дружбу такая долгая ссора была впервые. Но если говорить точнее, то это я не хотела каким бы то ни было образом с ним общаться, — меня снедала сильная обида. На следующий день после того, что произошло на детской площадке, Сейджуро написал мне одно сообщение и удостоил меня парой звонков, которые я благополучно проигнорировала. Во время перемены мы встретились взглядами, мимолетными взглядами, потому что Сейджуро тут же отвернулся и ушел. Я не разозлилась — устала злиться, — я просто еще острее почувствовала обиду и его несправедливое отношение ко мне. Сейджуро так легко и спокойно воспринял то, что я не хочу с ним разговаривать, хотя мог бы просто подойти и первым заговорить со мной, о чем угодно, — и я бы сразу его простила! Но у него ведь гордость, не позволяющая внешне, а не только внутренне признать свою ошибку!       А еще я чувствовала, что необходимо придумать, как загладить вину перед Сейджуро из-за моих неосторожно сказанных слов про данк…       Шла перемена перед третьим уроком. Находясь в отвратительном настроении, я сидела за партой, уткнувшись подбородком в скрещенные на парте руки, и угрюмо смотрела на спинку стула, стоящего за пустым учебным столом.       Сато еще не выздоровела, хотя вчера звонила и звонким голоском без передышки воодушевленно вещала обо всем, что у нее случилось; я только успевала вставлять короткие, малозначимые фразы и в который раз удивляться, как у нее, болеющей и сидящей дома, может столько всего происходить. Потом я рассказала ей об ужине с Сейджуро и его отцом, выслушав здоровенное удивление и негодование, не идущие ни в какое сравнение с удивлением и негодованием Юми, а затем — о своих неосторожных словах про данк, вовремя убрав телефонную трубку от уха, так как подруга начала громко возмущаться и читать мне нотации.       Юми, не имеющая никакого представления о том, чем вызвано мое ужасное настроение и необщение с лучшим другом, в течение двух дней высыпала на меня ведра вопросов об этих двух пунктах, которые, по ее безошибочному, но отрицаемому мною мнению, «неразрывно связаны». Когда я сказала, что мое отвратительное настроение вызвано отсутствием Мироку, она только посмеялась и сказала, что «с ним уже все решено», что «ты успела уже позлорадствовать, и тебе уже явно нет никакого дела до его дальнейших проблем». Но, судя по тому, что подруга вторую перемену не околачивается возле меня, раздражая кучей тех же, идентичных, слово в слово вопросов, она решила, что лучше перестать доставать меня: вчера я все-таки не выдержала — разозлилась и наорала на нее, вставляя чуть ли ни через пару-тройку слов русские маты…       Так, перемена прошла за угрюмым разглядыванием спинки стула и неприятными мыслями, которые бились в стенки черепа воспоминаниями о выходке Сейджуро на детской площадке. Я нахмурилась, мотнув головой в попытке прекратить этот противный рикошет в моей голове, и уткнулась лбом в руки, закрыв глаза.       Противные картинки мелькали, все время возвращаясь к исходной точке того разговора, который… начала я. Я запустила пальцы в распущенные, разметавшиеся по плечам волосы и раздраженно взлохматила их. Я начала тот разговор, именно я. Не сделай я этого, все было бы нормально. Толку от моего беспокойства и помощи никакого, а если от помощи и есть толк, то он временный… Нет! Почему я сейчас виню себя? И почему я виню Сейджуро? Я как никто другой знаю, что он не терпит помощи, особенно в том, с чем справиться должен сам. Действительно сам. Но, с другой стороны, это не повод посылать меня таким способом. «В таком случае, остальное тебя не должно беспокоить», — сказал Сейджуро. Если он считает унизительным принимать от меня, от своего друга, который знает о его проблеме, помощь, то это не значит, что он имеет право говорить мне подобное и уходить так, словно я пустое место.       Словно я ему не нужна.       Эта мысль прозвучала настолько четко и ярко, что я подняла голову и уставилась расширившимися глазами перед собой. Эта мысль как будто ударила меня по голове. Ударила звонко. И звон этот продолжался, пока на уши не надавил школьный звонок.       Я никак не могла сконцентрироваться на словах учителя. Звон собственной мысли был тихим и рассеявшимся по сознанию. Слова звучали тускло. Я надеялась, что сделанный мною вывод изначально неверен, что я подумала так сгоряча, из-за обиды.       Шел обеденный перерыв, и мы с Юми сидели в столовой. Опустив голову и подперев щеку рукой, я вяло водила ложкой по нетронутому супу в ожидании того момента, когда Юми выговориться.       — …Ты идиотка, — под конец своей длинной нравоучительной тирады убежденно заключила подруга.       Да-а-а, рассказать Юми об этой моей мысли было явно ошибкой. Подруга, заранее зная, что все, что касается Сейджуро, у меня находится в категории «сверхъсекретно», не стала расспрашивать, какими такими путями я дошла до столь «гениального» вывода, — просто высказалась и вынесла свой вердикт. На мое счастье, Сато отсутствовала, а-то мне бы пришлось выслушивать нравоучительную тираду, которая имела бы куда более внушительный размах и куда больший объем, нежели у Юми.       — Я даже предполагать не хочу, в каких зарослях своего мозга ты откопала этот бред, — между тем продолжала подруга сердито, а я продолжала вяло водить ложкой по супу, ни разу не подняв на нее глаз. — Вот ответь мне. Если ты, по твоим идиотским словам, не нужна Сейджуро, то какого лешего он до сих пор с тобой общается?       — Он со мной не общается, — проговорила я и недовольно глянула на нее: — И лешего не приплетай, это мой любимый сказочный персонаж, — а затем снова уставилась на суп.       — Тьфу ты, — театрально сплюнула Юми. — Сейчас он с тобой не общается, потому что ты его жестко игноришь. Мне, конечно, не нравится Акаши Сейджуро и я без понятия, что у вас там случилось, но это явно перебор.       — Вот именно, — вновь недовольно посмотрела я на нее, — ты не знаешь, что произошло. И я на него обиделась. Нечего наплевательски относится к друзьям.       Я оставила ложку в супе, откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, исподлобья смотря на подругу.       Юми закатила глаза и тяжело вздохнула, щелкнув палочками, которыми, как и я ложкой к супу, не притронулась к своей еде.       — Слушай, — подперев щеку свободной рукой, посмотрела она на меня из-под полуопущенных век, — ты лучше бы поговорила с ним, а не дулась, делая хуже. Будешь много дуться, — улыбнулась Юми, — щеки станут, как у хомяка, набравшего много еды. Во-о-от такими большими, — и она надула щеки, а затем спустила воздух и рассмеялась.       Смех у Юми был всегда заразительным. Я невольно улыбнулась и тихо рассмеялась, почувствовав, как часть напряжения, скопившегося за эти дни, ослабила свою хватку.       Юми улыбнулась:       — Ну, наконец-то на твоей угрюмой мордахе появилась улыбка. Кстати, — слегка посерьезнев, она кинула взгляд за меня, а затем вернула его обратно, — тебе действительно следует поговорить с Акаши, а-то баскетбольная команда сменит форму с бело-голубого цвета на черно-красный, под цвет атмосферы за их столом.       Я обернулась, посмотрела на стол, за которым расположилось «Поколение Чудес» и в удивлении приподняла брови. Ребята кушали в полном молчании, чего прежде никогда не было. Особенно это касалось всегда шумных Аоминэ и Кисэ, которые даже обед умудрялись превратить в своеобразный поединок. А атмосферу, окружающую пятерых парней, можно было не только почувствовать (видимо, поэтому соседние столики пустовали), но и увидеть. И могу поспорить, что настроение ребятам изрядно подпортил именно Сейджуро, сидящий и неторопливо кушающий с чинным видом и давящим спокойствием на бесстрастном лице… А почему парней всего пять? Где Куроко?       Я слегка нахмурилась, проштудировала взглядом ребят, даже опустила взгляд под стол, но так и не обнаружила искомого. Видимо, это все его способность. Я и на поле, сколько не высматривала, не смогла его увидеть…       — Вы не против, если я составлю вам компанию? — внезапно раздался спокойный голос совсем близко.       Юми икнула от неожиданности, а я подскочила на стуле, умудрившись развернуться. Мы с одинаковым испуганным удивлением уставились на возникшего словно из воздуха Тецую.       — Ты, как призрак, — выдохнула я, вернув своим глазам нормальный размер и выражение.       — Прости, — обыденно произнес Куроко и, посмотрев на меня, слегка улыбнулся, а затем взял палочки.       — В следующий раз, если снова так появишься, двину, мало не покажется, — хмуря брови, пригрозила Юми кулачком. Я закатила глаза. — И вообще, почему ты здесь?       — У Акаши-куна плохое настроение, и я решил, что его для меня достаточно и на баскетбольном поле, — поделился Тецуя, а в его глазах я заметила какую-то странную усталость.       — Вот видишь, — грозно посмотрела на меня подруга. — Вы с ним цапаетесь, а в итоге страдают другие.       — Страдаю здесь я, а другие — на его совести, — насупилась на такую несправедливость. — Я не виновата, что у него тяжелый характер.       — Акаши-кун злится из-за того, что ты сказала ему про данк? — спросил Куроко, внимательно смотря на меня. Сато как-то заметила, что ее напрягает такой его взгляд, а по-моему, ничего напряженного в нем нет. Вот когда Сейджуро смотрит с давящим спокойствием — тогда да, хочется сбежать как можно дальше.       — Нет, — покачала я головой. — Причина гораздо серьезнее. Но если он так злится, то почему остальные не пересядут куда-нибудь, как это сделал ты?       — Моего отсутствия за столом Акаши-кун не заметит, а вот их отсутствие — запросто. Они сделают себе только хуже. Акаши-кун нагрузки завысил так, словно подготавливает нас не к Национальному турниру, а к Олимпийским играм. — Отчего-то Куроко пожал плечами. Поражаюсь, как он может быть настолько спокойным. Не бесстрастным, именно спокойным. И это спокойствие у него не напускное, скорее всего, он от природы такой.       Я тяжело вздохнула.       — Думаю, действительно следует с ним поговорить. Сегодня же и поговорю. Вообще, он не любит, когда я его игнорирую, — добавила я задумчиво. — Точнее, он не любит, когда его игнорируют. Но когда это делаю я — просто терпеть не может.       Юми звонко хлопнула себя по лбу и издала тихое горестное мычание.       — И ты, зная это, игнорировала его?       — А что мне оставалось делать, если он не хочет признать свою ошибку и первым подойти ко мне? — раздраженно ответила я. — Я ничего плохого ему не сделала, даже наоборот, это он тут цирк устроил: срывается на собственной команде и параллельно на окружающих.       Я откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и уставилась злым взглядом на суп. Организм требовал пищи, а я есть не хотела. Тем более, суп остыл и не выглядел аппетитным. Надо разогреть.       Я встала, взяла тарелку и направилась к микроволновки, заметив, как подруга, качая головой, проводила меня хмурым взглядом.       Поставив тарелку в микроволновку и указав таймер, я стала смотреть на засветившееся окошко, на вращающее внутри блюдо. Подошел еще один человек, взял, судя по звону, кружку и начал наливать кипяток из большого термоса, стоящего рядом с микроволновкой.       — Игнорирование — не самый лучший способ донести до человека совершенную им ошибку, — сказал Куроко. — Это хороший способ извести человека, но никак о чем-то сказать. Игнорирование считается одним из эффективных способов эмоционального насилия. Поэтому Акаши-кун злится.       — Спасибо, мне уже прочитали нотацию, только тебя не хватало, — недовольно ответила я.       Куроко слегка улыбнулся уголками губ и положил чайный пакетик в воду.       — Сколько ты дружишь с Акаши-куном? — задал неожиданный вопрос Куроко.       Я удивленно посмотрела на него и встретилась взглядом со спокойными голубыми глазами, в которых не отображалось ничего, кроме внимательности и спокойствия.       — Восемь лет, — пробормотала я; микроволновка пискнула, извещая о готовности, но я не обратила на нее внимания. — А зачем спрашиваешь?       — Просто я никогда не видел Акаши-куна настолько злым. И полагаю, дело здесь не только в твоем игнорировании.       Я нахмурилась, не поняв, что он имеет в виду.       — В любом случае, — вздохнула, на мгновение прикрыв глаза, — сегодня я с ним поговорю, и он перестанет срываться на всех и каждом, — и улыбнулась.       Куроко выкинул чайный пакетик в мусорку, а я открыла микроволновку, доставая тарелку. Но взявшись за ее края, я тут же с тихим шипением одернула руки. Кончики пальцев неприятно ныли от соприкосновения с горячей поверхностью.       — Перегрела, — прошептала я, ища глазами хоть одну салфетку. Но их, как назло, не оказалось на столе — все разобрали.       — Я принесу поднос, — сказал Куроко.       Когда он вернулся, я поблагодарила его, и мы прошли к столу. Юми, не дожидаясь нас, за это время успела умять свой обед и теперь сидела, что-то увлеченно строча в телефоне. Не иначе с Сато переписывается, разбалтывая все о моей идиотской мысли и о ситуации с Сейджуро.       Как только мы сели, Юми посмотрела на меня и довольно, практически смакуя каждое слово, сообщила:       — Сато сказала, что от ее психоанализа твоего умозаключения ты никуда не денешься, — и расплылась в какой-то дьявольской улыбке.       — Так и знала, что ты ей все разболтала, — недовольно шумно вздохнула я. — Трепло, чтоб у тебя мозоли на пальцах появились и вавка на языке, — добавила так же недовольно, но беззлобно.       — Сато сидит в четырех стенах, должна же она вернуться в «полной боевой готовности», — сказала Юми так, словно это было весомым аргументом.       Я мысленно пожелала, чтобы у нее вместо вавки распух язык, и все-таки почтила своим вниманием порядком надоевший суп.       — Под «полной боевой готовностью» ты подразумеваешь методичное выгрызание моего мозга? — выгнув бровь, язвительно уточнила я.       — Нет, я имею в виду, что она тебе его вправит, — усмехнулась Юми, а затем обратилась к меланхолично кушающему Куроко: — Куроко-кун, а какой у тебя любимый сказочный персонаж?       Я от неожиданности фыркнула прямо в ложку, булькнув и отправив несколько капель на стол. Подруга, любящая комментировать такие моменты, на сей раз проигнорировала это маленькое происшествие. Тецуя, взглянув на меня и коротко улыбнувшись одними уголками губ, ответил, как ни в чем не бывало:       — У меня нет любимых сказочных персонажей. Но мне нравятся мифические существа кицуне. А почему ты вдруг спросила?       Я воззрилась на парня, в удивлении выгнув брови. Ему нравятся лисы. Почему-то образ Куроко Тецуи, спокойного и рассудительного человека, не способного на внешнее проявление сильных эмоций, никак не соотносился с его интересом к кицуне. На хитрость и подлость, по моему мнению, он явно был не способен… И я очень часто проклинала свою дурацкую особенность — соотносить человека с каким-либо понравившемся ему персонажем, ведь это логично: чаще всего человеку импонируют те персонажи, с которыми он в чем-то согласен, с которыми он в чем-то немного схож или которыми он в той или иной мере восхищается, или даже которые его мотивируют.       Пока у меня при пересечении параллелей между Куроко и кицуне складывался небольшой диссонанс, Юми дала такой ответ, который моментально вывел меня из задумчивости:       — Просто Такара недавно сказала, что леший — это ее любимый сказочный персонаж, вот я и решила узнать, какой у тебя. Она поддерживает идею о том, что человек как-то связан с понравившемся ему персонажем.       Я бросила на нее рассерженный взгляд, на который подруга ответила невинной улыбкой.       — Почему леший? — внимательно посмотрел на меня Куроко, делая поставленный вопрос чем-то серьезным и значимым.       — Ну-у-у, — протянула я, подперев щеку рукой и в задумчивости водя кончиком ложки по супу, — скорее всего, потому, что он — дух природы, дух свободы, хозяин леса, которого уважает вся лесная живность. Он любит природу и бережно к ней относится, благодарит за все ее дары, защищает и поддерживает… По крайней мере, таким вижу его я. — Я подняла глаза на Куроко и увидела, с каким нескрываемым интересом он смотрит на меня в ответ.       — Она может воспевать оду лешему очень долго, — съехидничала Юми.       — А что насчет кицуне? — улыбнулась я, не поддавшись на провокацию подруги. — Не вижу связи между тобой и этим мифическим существом.       Куроко смотрел на меня все так же прямо и внимательно, только немного, еле заметно прищурил глаза.       — Согласись, можно быть кицуне, не использующим подлость как таковую и к тому же открыто, — улыбнулся он, и в этой его улыбке проскользнуло что-то лукавое, на короткое мгновение делая его похожим на лиса.       Я улыбнулась и снова вернула свое внимание супу. Нужно все-таки осилить эту жижу, или мой желудок будет вещать до самого дома.       — И собрались доморощенные психологи, — тяжело вздохнула Юми. — Ты тоже увлекаешься психологией, Куроко-кун?       — Есть немного, — уклончиво ответил он.       — В следующий раз, когда вы с Такарой будете разговаривать, я лучше свалю, — мученически поделилась подруга своими терзаниями и с чувством добавила: — Сато на вас нет.       После уроков я сразу направилась к баскетбольному клубу. Из всех путей я выбрала самый длинный: шла по широкой дороге, отделяющей учебное заведение от площадок, одна из которых была по периметру украшена деревьями, еще покрытыми густой зеленой листвой, а другая — огороженной высоким тонким забором. Недалеко от меня вышагивали, судя по восторженному разговору, фанатки Кисэ и иже с ним.       Я засунула руки в карманы брюк и прибавила скорости. Вход в зал был открыт нараспашку, приглашая понаблюдать за тренировкой всех желающих. Я не вошла, оставшись стоять на пороге, удивленно осматривая зал. Посторонних не было от слова «совсем». В помещении царила та тишина, когда никто не разговаривает. И тишина эта была неприятной, давящей. Те две девчонки в шоке оглядели парней, переглянулись, потоптались на месте и ушли.       Я привалилась плечом к выбеленному косяку, с жалостью смотря на Поколение Чудес. Как и говорил Куроко, Сейджуро устроил им едва ли не тренировки по-спартански, выполняя вместе с командой собственные приказы и зорко следя за остальными. Ладно еще Аоминэ, Кисэ и прочие, но Куроко к подобным нагрузкам явно не подготовлен. Даже с моего местоположения было видно, как у него по лицу пот стекает крупными каплями, но, надо отдать ему должное, решительности, отображающейся в глазах и в каждой черточке сосредоточенного лица, Тецуи не занимать. Я улыбнулась, испытав хоть небольшую, но гордость за почти что друга.       Простояв так минут пятнадцать, я решила, что с меня хватит смотреть на муки ни в чем неповинных жертв, и села на скамейку под окном. Достала из сумки все необходимое для рисования и приступила к рисунку. На этот раз я рисовала Куроко Тецую с тем взглядом и выражением лица, которые наблюдала в течение пятнадцати минут…       За все время, проведенное на скамейке, я успела сделать хороший набросок, почитать «Антигону», вздремнуть, подложив под голову сумку, и еще сто раз проклясть пресловутую гордость Акаши Сейджуро. А виднеющийся из-под козырька крыши кусочек неба уже окрасился в яркие краски заката.       К счастью, мое ожидание закончилось, когда я услышала объявленное Сейджуро окончание тренировки и вроде как радостное бормотание ребят. Я встала со скамейки, перекину сумку через плечо и заглянула в зал из-за угла, как подосланный шпион. Угрюмая Сацуки что-то обсуждала с Сейджуро, стоящим ко мне спиной. Было видно, что девушке хочется поскорее сбежать отсюда.       Я тактично подождала, пока Сейджуро закончит разговор. Когда Сацуки торопливо сделала последнюю запись в блокноте и едва ли не бегом пошла к другому выходу, я вошла в зал и направилась к другу, который, не обращая внимания на разносящиеся позади эхом звуки шагов, держал курс к раздевалке.       — Сей-чан! — крикнула я и поморщилась оттого, насколько громко прозвучал мой оклик в таком просторном помещении.       Сейджуро почти сразу же остановился и даже полуобернулся ко мне. Странно, я была уверена, что он проигнорирует меня. Но, видимо, таким образом он показал, что готов к сотрудничеству.       Я остановилась напротив Сейджуро, надеясь, что он полностью развернется, но он как стоял, так и продолжал стоять. Чувство превосходства придавило к земле, не иначе! Хоть он сейчас и смотрел на меня одним глазом, я поняла, что во взгляде у него не было ничего, кроме пронизывающего холода, того, который, наверняка царствует на вершине Эвереста. Теперь я отчетливо поняла намерение Сацуки именно сбежать — мне захотелось того же, но пришлось мысленно побить себя по щекам, отгоняя неприятное чувство.       — Нам надо поговорить, Сей-чан, — смотря ему прямо в глаза и выдерживая давление его взгляда, серьезно сказала я.       — Неужели? Я был уверен, что ты не желаешь со мной разговаривать. Твое поведение отчетливо дало это понять.       Мне захотелось отвесить ему подзатыльник, потому что его поведение давало понять гораздо больше, чем моя обычная обида! Горделивый засранец!.. Но я лишь нахмурилась.       — Ужели. Нужно прояснить ситуацию. Пошли. — Я сделала шаг в сторону и выжидательно посмотрела на друга, который даже не шелохнулся. — Я хочу, чтобы ты прекратил злиться на всех и каждого только потому, что не можешь сорвать свою злость на мне. Давай просто поговорим.       — Не интересно. Мне надо в душ, — отчеканил Сейджуро и развернулся, но я схватила его чуть выше локтя и потянула на себя, заставив развернуться обратно и пойти следом. Если бы он всерьез сопротивлялся, я бы его и на сантиметр не сдвинула.       Мы молча пересекали зал. Я все еще цепко держала его над локтем, ощущая под пальцами разгоряченную, влажную от тяжелой и напряженной тренировки кожу. Волосы у него тоже были мокрыми, челка прилипла ко лбу, а насквозь пропитанная потом майка липла к телу. Да уж, он явно потрудился на славу. И выводить его в таком виде на прохладный вечерний воздух — верх идиотизма, но выбора не было. Либо сейчас, когда он утомлен тренировкой и более сговорчив, либо после душа, когда он пройдет мимо, сделав вид, что меня не заметил, да и к тому же в зале эхо — не хотелось бы, чтобы наш разговор кто-нибудь услышал.       Я отпустила Сейджуро, когда мы остановились возле той самой скамейки, на которой я скрашивала свое ожидание. Сейджуро скрестил руки на груди, недовольно смотря на меня и с тем же чувством слегка передергивая плечами.       — Извини, — сказала я, поставила на землю сумку, сняла пиджак и накинула его на плечи друга, чтобы хоть как-нибудь защитить от приятно свежего, но для него такого прохладного ветра.       — Я весь потный, а ты на меня чистый пиджак нацепила, — заметил Сейджуро.       — Я готова пойти на такую маленькую жертву, раз вытащила тебя на свежий воздух, — усмехнулась, но тут же стала серьезной. — Я не собираюсь на тебя злиться и в чем-то тебя обвинять. Просто хочу, чтобы ты знал одну очень важную вещь, — смотря ему прямо в глаза, рублено начала я; Сейджуро стоял и внимательно смотрел на меня. — Принимать помощь от любящего тебя человека не зазорно, потому что только любящий тебя человек, человек, которому ты дорог, только он окажет тебе безвозмездную помощь, ничего не попросит взамен и лишь потому, что он искренне тебя любит и по-настоящему дорожит тобой. Несмотря на то, каким бессердечным болваном ты иногда бываешь, — улыбнулась я. — Это все, что я хотела сказать тебе.       Я отчего-то засунула руки в карманы и отступила на шаг, но взгляда не отвела, продолжая смотреть во внимательные и задумчивые, смотрящие прямо на меня глаза друга. Мы стояли так, наверное, пару минут. Мне было любопытно узнать, что творилось в голове Сейджуро, о чем он размышлял. Мироку бы очень помог: он у нас мастер-дешифратор не только по части пока что «легких» (как он выразился) компьютерных шифров, но и по части шифров человеческих мыслей и чувств, которые прочитывает в глазах и мимике…       — Знаешь, — уголком губ усмехнулся Сейджуро, а я буквально увидела, как холод в его взгляде сменяется теплом, — когда ты говоришь подобным образом, у меня складывается ощущение, что ты проводишь инструктаж в ускоренном режиме.       Я сначала расплылась в радостной улыбке, а затем рассмеялась, делая шаг вперед.       — Идиот, — добродушно обозвала его. — Умей, совершая ошибки, осознавать их, чтобы потом не повторить вновь, — и сделала еще два шага, обняв и уткнувшись носом в собственный пиджак, куда-то в район плеча. — Мой любимый бессердечный болван, — пробормотала я, все еще улыбаясь, но тут же грозно прошептала: — Только попробуй еще раз отвергнуть мою помощь.       — Ты мне ничего не сделаешь, — хмыкнул Сейджуро.       — Ошибаешься. Я буду тебя игнорировать, — Хорошо, что он не увидел моей коварной улыбки.       Именно в этот момент из здания выплыла остальная часть команды, более-менее оправившаяся после принятия душа. Я отстранилась от Сейджуро и подняла с земли сумку. Ни Аоминэ, ни тем более Мурасакибара никак не отреагировали. Единственными, кто хоть как-то проявил себя, были Кисэ, Мидорима и Куроко. Первый издал веселое: «Привет, Така-чи!», видимо, обрадовавшись, что кошмар закончился; второй одарил презрительным взглядом, словно я была повинна сразу во всех семи смертных грехах; а третий кивнул, едва заметно улыбнувшись, на что я улыбнулась и кивнула в ответ. Все произошло за считанные секунды.       Я перевела взгляд на Сейджуро, который снова выглядел недовольным.       — Теперь-то что не так? Забеспокоился, что грозного капитана его собственная команда застукала за обнимашками? — расплылась я в ехидной улыбке.       — Прекрати употреблять русские слова, — сказал Сейджуро, снимая пиджак и протягивая его мне.       — Обнимашки — это объятия, только в ласкательной форме, — пояснила я, забирая пиджак и пекидывая его через руку.       — Я уверен, что это знание ничем не поможет мне в будущем, — сказал Сейджуро, не престав выглядеть недовольным, а затем добавил, но уже более мягко: — Подождешь?       Я удивилась. Обычно он не задает подобных вопросов — просто констатирует факт, а тут вдруг решил узнать мое мнение. На него что, так мой монолог подействовал? Я ведь ничего глубокомысленного не изрекла, просто действительно «провела инструктаж в ускоренном режиме». Он порой слишком остро реагирует на то, что не заслуживает подобной реакции.       — Конечно, подожду, — улыбнулась я, воздержавшись от ехидного комментария насчет его вопроса. Не хватало, чтобы он неправильно меня понял.       Сейджуро ушел, а я села на скамейку, с которой за время ожидания успела сродниться. Только я села, как телефон известил о пришедшем сообщении. Я открыла его и тихо рассмеялась.       «Судя по всему, вы с Акаши-куном помирились. Кисэ-кун так обрадовался, что никак не может успокоиться, чем порядком достает Аоминэ-куна. Я видел тебя на входе, ты пришла практически к самому началу тренировки, но потом ушла. Все выглядело очень… печально, да?», — гласило сообщение.       «Я рада, что избавила вас от кошмара по имени Злой Сейджуро, — писала я в ответ. — Не скажу, что печально. Скорее, ваша тренировка походила на мучения ни в чем не повинных людей, которые стали жертвами обстоятельств, ни коем образом их не касающихся. В общем, я испытала легкое сочувствие (а в сфере спорта я редко кому сочувствую). И скорее оно было направлено на тебя, потому что (прости, если задену) хуже всех приходилось именно тебе».       Отправив, я отложила телефон и достала набросок с изображением лица Куроко. Мне вдруг захотелось отослать ему фотографию начатого портрета. Недолго думая, я так и сделала, надеясь, что у него открываются MMS-сообщения.       Одновременно с отправкой своего сообщения я получила сообщение от Куроко:       «Ты меня не задела. Это на самом деле было так. Я не привык показывать слабость и тем более сдаваться, особенно тогда, когда добился зачисления в основной состав. К тому же жизнь любит устраивать «тренировки» куда более тяжелые, чем те, что устраивал нам Акаши-кун, просто злясь на тебя. Позволь полюбопытствовать, из-за чего он все же злился?».       Я тяжело вздохнула и откинулась на стену, крутя в руках телефон и задумчиво смотря на него. Куроко, конечно, имеет право знать, ведь все-таки попал под незаслуженную и несправедливую раздачу, и если бы эта причина была не настолько серьезна, то я бы поделилась с ним, но — увы.       «Ты имеешь полное право на ответ, но я не могу тебе его дать. Причина слишком личная и я не имею права рассказывать о ней, даже в свете таких малоприятных последствий для тех, кто не имеет к этому никакого отношения. Так что извини… Я надеюсь, ты переписываешься со мной, не идя по улице уткнувшись в телефон :)?».       Как только я нажала «отправить», мне пришло сообщение:       «Я получил твою фотографию. Очень красиво нарисовала. Спасибо. Когда закончишь, я могу получить оригинал и копию? Сколько будет стоить?».       Мне второй раз за день захотелось дать подзатыльник. Вот что за человек! Какие еще деньги!.. Не успело мое возмущение дойти до предела и вылиться в ответы на вопросы, как объявилось новое сообщение:       «Я еду в автобусе, так что таких проблем не возникает. А насчет моего любопытства... Ничего страшного, личное должно оставаться личным».       Я вздохнула и написала по поводу фотографии:       «Когда закончу, конечно же, отдам тебе оригинал (себе оставлю отсканированную копию). За оплату не беспокойся. Ты мне не должен платить за то, что было моей личной инициативой, а не твоим заказом. Удачно добраться домой ^^».       Ответ не заставил себя долго ждать:       «Хорошо, как считаешь нужным, не вижу смысла тебя переубеждать, так как ты все равно настоишь на своем. Спасибо. Тебе тоже удачно добраться до дома. Я уверен, Акаши-кун об этом позаботиться».       Я удивленно уставилась на экран. Последняя строчка на фоне всех остальных выглядела… странно. Она была явно лишней, даже по эмоциональной окраске отличалась, выбивалась стилистически. Или это у меня какое-то странное восприятие… Ну да ладно.       Только я хотела убрать телефон обратно в сумку, как он зазвонил. Я в который раз удивленно уставилась на экран. «Безумный Шляпник». Звонил Мироку.       С подозрением нажав на принятие вызова, я прижала телефон к уху и тут же, поморщившись, отняла ее, потому что:       — Сестренка, я вернулся! — радостно пропел голос по ту сторону связи.       Я прикрыла глаза, вдохнула-выдохнула и вернула телефон в исходное положение.       — Не могу в полной мере разделить с тобой чувство радости. Оно у меня очень сомнительное, — ехидно проговорила я, чувствуя, как желание зазвездить брату, растаявшее пару дней назад, возвращается с новой силой.       — Не злись ты так, сестренка, — обиженно проговорил Мироку; мое желание подскочило на два пункта. — Я тебе потом обязательно расскажу, чем я занимался все эти пять дней. Я знаю, что тебе любопытно.       — Не имею никакого желания выслушивать твои извращения, — раздраженно ответила я. — А то, что отец отдубасит тебя по причинному месту, на которое ты не сможешь сесть максимум неделю, дает гарантию, что ты не найдешь приключений по крайней мере на свой зад.       — У-у-у, как загнула! — рассмеялся Мироку. — Не беспокойся. Отцовские пиздюли никак не подействуют на болевой порог моего зада, поскольку ему приходилось выдерживать куда более масштабные и напористые нашествия, — И снова рассмеялся.       — Ты позвонил мне только ради этой темы, чертов изврат? — сжала я трубку, сильнее положенного, чтобы не дай Вселенная швырнуть ее в землю от возрастающего раздражения.       — Конечно, нет, — серьезно заговорил Мироку, хотя голос все же передавал легкую улыбку. — Я хотел сообщить о своем возвращении и выразить недовольство по поводу отвратительной и неизменной картины. Ты снова сидишь и ждешь этого ублюдка.       На этих словах я вздрогнула и хаотично заозиралась по сторонам, стараясь отыскать знакомый силуэт, даже попыталась хоть что-то разглядеть за площадкой, украшенной деревьями.       — Хватит головой мотать, — рассмеялся брат. — Ты меня не увидишь: я сижу в тени на ветке дерева.       — Ты что, теперь начал еще и следить за мной? — разозлено спросила я.       — Никак нет, мисс, — отчеканил Мироку по-военному. — Просто мне позвонила Юми и сказала, что вы с Акаши поругались настолько сильно, что ты его уже пару дней игнорируешь. — Его голос изменился, отдавая холодом. — Вот я и подумал: а почему бы мне не посмотреть, как моя любимая сестренка снова первая подойдет к этой сволочи, хотя точно знает, что ни в чем не виновата. Не знаю, что между вами произошло, но запомни одну истину, которая никогда между вами не изменится. Как бы ты перед ним ни провинилась, как бы ты его ни обидела и ни задела, всегда по большей части виноват будет только Акаши. Потому что ты не сможешь причинить ему ту сильную боль, какую может причинить тебе он.       Я глубоко вдохнула и тяжело выдохнула. Неприязнь Мироку к Сейджуро с каждым разом становится все глубже, а я не горю желанием каждый раз выслушивать в адрес своего друга все новые и новые гадости, которые никогда не повторяются, зато всегда принимают новую форму.       — С такими обширными познаниями в области человеческой сущности, — отвечала я ядовито, — тебе надо проводить психосеансы с Хайзаки Шого, а заодно и тренинги ему устраивать по контролю над своими садистскими наклонностями. Ему твоя помощь куда нужнее, чем мне — проведенный тобой анализ личностных качеств и возможностей Сейджуро. Вы с Юми меня достали. Держите свою неприязнь при себе, а не вываливайте ее на меня. Если я еще раз услышу от тебя подобные умные речи в адрес моего друга, я проведу психоанализ твоей жизни — в целом и твоей личности — в частности. Поверь, ни от того, ни от другого ты не получишь ни малейшего удовольствия.       Как только я поставила точку, тяжело дыша от выпаленного на одном дыхании монолога, в трубке раздался тихий смех брата, а затем он заговорил спокойно и мягко, но я чувствовала его улыбку:       — Хайзаки надо к психиатру, моя непрофессиональная словесная помощь не окажет на него никакого эффекта. И мне было бы очень интересно услышать все, что ты думаешь обо мне и моей жизни. Я умею находить удовольствие даже там, где его может и не быть. Ну ладно, не хмурься ты так. Пора бы уже заканчивать. Кстати, ты уменьшила громкость динамика? Потому что твой друг уже минуты три стоит и слушает наш разговор.       Мироку снова рассмеялся и «отключился». Я отняла трубку от уха и повернула голову в сторону Сейджуро. Он стоял, облокотившись плечом о косяк, и хмуро, но нечитаемо смотрел на меня.       — Прости, — сказала я, прикрыв глаза и проведя рукой по лицу. — Ты слышал? Как много?       — Достаточно для того, чтобы подтвердить собственные мысли. Никто не может так хорошо понять монстра, как другой монстр, — ответил Сейджуро спокойно, как человек, который согласился с мнением своего собеседника, потому что оно если не идентично, то во многом схоже с его собственным.       Я нахмурилась, с укором смотря на друга.       — Ты считаешь себя монстром? Из-за своей проблемы?       — Больше удивительно то, что тебя не смутило, что я назвал монстром твоего брата, — хмыкнул Сейджуро. — Но ты права лишь наполовину. Я не меньший монстр, чем он.       — Если еще раз назовешь себя монстром, я все-таки тресну тебе чем-нибудь по твоей такой умной и такой глупой голове, — сказала я на полном серьезе, а затем закинула телефон в сумку, перебросила ее через плечо и поднялась, взяв пиджак.       Сейджуро в ответ невесело усмехнулся и отлип от дверного косяка.       Мы вышли из-под крыши входа в зал и медленно пошли по аллее, вдоль тренировочных площадок. Из-за возникшего короткого разговора я ощущала некую подавленность в чувствах, да и взгляд у Сейджуро был напряженно задумчивым, словно он разрабатывал какую-то сложную стратегию. Необходимо было перевести и свое, и его внимание на что-нибудь другое, более спокойное. И я довольно быстро нашла подходящую тему.       — Кстати, — придала я голосу ненавязчивую оживленность, — я ведь так и не извинилась за те слова про данк. Может, скажешь, что ты хочешь в качестве извинения? — я улыбнулась.       Сейджуро коротко взглянул на меня, и теперь его задумчивость приняла совершенно противоположный эмоциональный окрас.       — Куда проще, учитывая всевозможные препятствия, выстроить беспроигрышную стратегию, чем ответить на твой вопрос вот так сразу.       Я рассмеялась.       — Я все никак не могу привыкнуть к направлению, в котором работает твой мозг.       — И в каком же направлении он, по-твоему, работает? — Сейджуро спросил так, будто мой дальнейший ответ имеет какое-то научное значение.       — Ну-у-у, — задумчиво протянула я. — Скажем так, направление такое. Все, что является по своей сути сложным, — для тебя простое. Все, что является по своей сути простым, — для тебя сложное. Это направление находится не в постоянном режиме, а в режиме «чаще всего». Так, что бы ты хотел в качестве извинения?       — То, что я хочу, представляется невозможным и, наверное, таковым и является. Лучше придумай сама.       Я усмехнулась. Да уж, не в стиле Акаши Сейджуро размышлять над такими мелочами. Если бы не его пресловутая гордость и моя совесть, то этот инцидент с данком был бы давно исчерпан.       Размышлять над способом извинения долго не пришлось. Ответ нашелся, как ни странно, быстро, почти мгновенно.       — Отлично, — улыбаясь, хлопнула я в ладоши и взглянула на друга, улыбнувшись шире: — Значит, мы пойдем в парк аттракционов. Я куплю тебе сахарную вату, у тебя моська и руки станут липкими. И поскольку я знаю, что ты терпеть не можешь все липкое, мне представится возможность снять с твоего лица маску веры в собственный абсолютизм.       Сейджуро нахмурился и недовольно посмотрел на меня:       — Как моя нелюбовь ко всему липкому связана с моей верой в собственный абсолютизм? Более того, как одно может повлиять на другое? Я не понимаю твоей логики.       — Вот! — рассмеялась я. — Теперь ты ищешь в простом что-то сложное, хотя оно является простым. Все очень легко: ты перестанешь казаться таким идеальным, каким показываешь себя окружающим.       Сейджуро усмехнулся, покачав головой:       — И ты еще когда-то называла меня странным.       — У каждого свои «тараканы», — улыбнулась я.       Мы прошли аллею, вышли во двор перед школой и направились к центральным воротам. Над головой темным покровом застыло небо, исколотое редкими сияющими звездами. В одних школьных окнах горел свет, доносились веселые голоса и музыка, в других — свет граничил с тишиной, видимо, там проходили дополнительные занятия или учителя задержались в своих кабинетах. Несколько девчонок прошли мимо нас, покосились и начали шептаться. Я почувствовала короткое, как укол в палец, раздражение.       Видимо, от внимательного по своей природе Сейджуро не укрылось, с каким раздражением я покосилась на этих двух девчонок и чем это раздражение было вызвано.       — Тебя все еще достают? — остановился Сейджуро и вперился в мое лицо внимательным взглядом.       — Нет, — усмехнулась я, коротко поджав губы. — Иногда шепчутся. Но я испытываю раздражение больше из-за непонимания, чем от оскорбленности или чего-то подобного. — Я нахмурилась. — Не понимаю, как можно обращать столько сильное внимание на что-то, что совершенно его не заслуживает. Зачем вообще лезть в чужую жизнь и обсуждать ее.       — Зато ты можешь понять, почему я хочу казаться окружающим таким идеальным.       — Чтобы не быть уязвимым для обсуждений подобного характера, как год назад? — решила уточнить я, удивившись, с чего Сейджуро столь открыто поделился даже со мной об этом, хотя всегда предпочитал такие подробности держать при себе.       — Верно, — кивнул Сейджуро. — Я позвоню водителю, — он вытащил телефон из кармана и набрал номер. — Он отвезет тебя домой, — и приложил трубку к уху.       — Ты решил испортить мне аппетит перед ужином? — улыбнулась я.       — Подъезжай к воротам школы, — сказал Сейджуро водителю и, «отключившись», посмотрел на меня: — Нет, хочу быть уверен, что вечером ты окажешься дома.       — Спасибо за заботу, — снова улыбнулась я.       Мы прошли еще немного и остановились за пределами школы, привалившись к прохладному забору.       Куроко оказался прав, а это значит, что в моем дружеском окружении не только брат хорошо разбирается в людях. Хотя Мироку ищет в Сейджуро лишь плохое и пытается сделать так, чтобы я в нем тоже видела только плохое.       — А ведь я знала, — сказала я, разглядывая асфальт.       — О чем ты? — Боковым зрением я заметила, что Сейджуро озадаченно посмотрел на меня.       — О причине, по которой ты строишь из себя абсолютного человека. Я знала о ней, — ответила я на его взгляд. — Я понимаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь, или стараюсь понимать, — пожала я плечами в такт своим словам. — Но спасибо, что поделился со мной этим. Одно дело понимать, а другое — когда друг делится с тобой чем-то личным по собственному желанию. Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна в моменты заботы и такого открытого доверия.       — А существует еще и скрытое доверие? — спросил Сейджуро.       — Существует, — усмехнулась я. — Например, когда ты попросил побыть с тобой на том ужине. Это была просьба о поддержке. Скрытая, но это была просьба. Ты иногда бываешь таким забавным, Сей-чан, — рассмеялась я, шутливо поддев локтем руку друга. — Удивительно, как умные и одаренные люди столь далеки от понимания духовного мира человека, тем более, своего собственного.       — Человек не может обладать обширными знаниями из разных областей науки, — сказал Сейджуро констатирующим факты тоном. — А учитывая количество информации, которую человек получает в современном обществе, это просто нереально. Умный и одаренный человек может быть лучшим в одной или даже нескольких областях, но не во всех сразу. Слишком много информации даже для человеческого мозга, память которого может вместить, если я правильно помню, выражаясь компьютерным языком, несколько сотен гигабайт разнородной информации. Так что тут нет ничего удивительного. К психологии я отношусь недоверчиво, ты знаешь. Это слабая наука.       — Это не психология слабая наука, — сменила я внимательный взгляд на укоризненный, — это человек слишком многогранное существо, чтобы однозначно его оценивать. О! Подъехал! — Я отлипла от стены.       Машина припарковалась перед нами. За рулем сидел тот же водитель, что и в прошлый раз. Это был личный водитель Сейджуро, так как он не вышел открывать ему дверь, как делали это пара-тройка других водителей, которые по каким-то причинам иногда заменяли этого. Хотя, по идее, они все должны были закрепить в своей памяти факт того, что Сейджуро не приемлет, когда перед ним открывают дверь. Он терпеть не может эту формальность, которую считает пригодной лишь для женщин как знак уважения.       Мы сели в машину, и водитель тут же тронулся с места. Стараясь оградиться от неприятного ощущения тошноты, я достала из сумки папку с рисунками и стала просматривать, какие мне взять завтра, чтобы отдать заказчику. Две девушки и парень сегодня отсутствовали в школе; и если девушки написали мне, что завтра точно придут, то парень отмалчивался.       Доверившись внутреннему чутью, я открыла папку, задев набросок с лицом Куроко, чтобы Сейджуро его не увидел. Я не была уверена, но решила, что друг не оценит именно эту часть моего творчества.       26 сентября, пятница       На перемене после первого урока я, Юми и выздоровевшая Сато болтали в кабинете моего класса. Сегодня одноклассники были на удивление мирными, вели себя спокойно: мальчишки не носились по классу, грозясь похватать со столов девчонок пеналы или что придется, чтобы подразнить, а девчонки разговаривали тихо и также тихо смеялись.       Пока Сато увлеченно вещала о том, что случилось в квартире, когда к ней пришли ее знакомые — три второкурсницы-яойщицы (которым я, к слову, вынуждена была нарисовать собственного брата в паре с какими-то тремя левыми парнями, фотки которых они мне предоставили; я согласилась, потому что оплата была выше мною назначенной), я осматривала класс на наличие признаков всеобщей болезни «Тишина и спокойствие», попутно прося Вселенную, чтобы так продолжалось до конца обучения.       Но моя просьба не была услышана.       Потому что в класс неожиданно, громко зашел Мироку. А я-то думала, он решил попытать «удачу» в лице отца с русским армейским дедушкиным ремнем и матери с кастрюлей гороховой каши. Хотя он все равно не отвертится.       — Народ! Я вернулся! — широко улыбаясь, хлопнув по дверному косяку, весело возвестил он о своем пришествии. — Не понял, где фейерверк в мою честь?!       Как оказалось, не зря я и подруги зажали уши. Потому что со стороны парней начался дикий ржач и ор каких-то колко-ехидно-возмущенных фраз, которые я не смогла разобрать. Преимущественно ржали и орали те, кто учился с нами в прошлом, а-то и позапрошлом годах. Остальным оставалось только удивленно смотреть и хлопать глазами, не понимая, что происходит.       Я всегда считала своего брата очень красивым. Мы были двойняшками, но при этом очень сильно отличались. Рост его составлял 160 сантиметров, чем он с удовольствием пользовался в общении с Сейджуро, которое чаще всего происходило совершенно неожиданно. Он был жилистого тренированного телосложения (при наличии одежды часто путающегося с худобой), так как уже с середины младшей школы серьезно занимался тайским боксом. Черты его лица, овального и сужающегося к подбородку, были тонкими и, можно даже сказать, изящными, чем я не могла похвастаться в полной мере. Оба уха украшали по две серебристые и черные маленькие круглые сережки. Волосы у него были тоже платиновые, густые и коротко стриженные со слегка спадающей на глаза челкой. Глаза у нас были одинакового цвета, однако намного более светлый оттенок придавал глазам Мироку холодной и чистой прозрачности, при этом очень яркой, создающей впечатление, что взгляд пронзает насквозь; под правым глазом прорисовывалась маленькая родинка, которая и привлекала внимание к его глазам. Губы его были чуть тоньше моих, а, когда он улыбался с намерением кого-то очаровать, эта улыбка придавала его облику чувственности и нескромного обольщения.       Мироку, довольный произведенным эффектом, двинулся к друзьям, по пути подмигнув мне и Юми с Сато. В знак приветствия одним он давал «пять», а другим пожимал руку. Две девчонки подошли к чисто мальчишеской компании и что-то сказали брату, отчего он ответил им обворожительной улыбкой. Казуми Шима, как всегда, сидел за партой и с невозмутимым видом читал книгу. Обычно с такой радостью здороваются только с хорошими друзьями, даже если виделись не слишком долго, но никак не с одноклассниками, с которыми общение чаще всего ограничивается школой и, по возможности, клубом. Однако в дружбе Мироку и Шимы, несмотря на едва ли не детальную осведомленность о жизни друг друга, прослеживалась некая дистанция, которую они гласно или негласно соблюдали. И эта дистанция была не только эмоциональной, но и физической. Опять же, несмотря на то, что Мироку очень часто зависал в доме семьи Казуми — чуть меньшем, чем у семьи Акаши, но все равно для меня большом, — играя на шикарном и, следовательно, невероятно дорогом рояле, беря книги и играя с отцом Шимы в го и шоги, а с самим Шимой — в шахматы. Так вот, не было ничего удивительного в том, что Мироку прошел мимо этого своего друга, даже не взглянув на него…       — Я уже приготовилась к летающим предметам, — с облегчением выдохнула Юми, умостившись на краю парты брата.       — Как в прошлом году, да? — рассмеялась Сато, сидя на стуле брата с перекинутыми через стул ногами и лицом ко мне и раскачиваясь на ножках.       — Тебе, помнится, — улыбаясь, посмотрела я на Юми, — прилетело по голове пеналом.       — Да-да, точно, — подхватила Сато. — У нее тогда было такое страшное лицо, что бедный мальчик начал рассыпаться красочными извинениями, но все равно заработал шишку на лбу от собственного пенала.       — Заслуженно заработал, — нахмурилась Юми.       — Расслабься, мы тебя не осуждаем, — успокоила ее я.       — Еще бы вы меня осуждали. Сами сидели тогда довольные, а ты сказала что-то вроде, — и произнесла медленно: — «Ли-хо ты его от-ме-те-ли-ла».       — А потом Такара долго нам объясняла, что такое «ли»… «лихо» и «отме»… «отмец»… — Сато, морщась, помотала головой. — Ну, короче, вы поняли, — махнула она рукой в мою сторону. Я рассмеялась, уткнувшись губами в кулак. — Почему ты это смогла выговорить? — посмотрела она на Юми.       — Потому что по слогам проговорила, — пожала плечами та. — По-другому у меня язык в трубочку бы начал заворачиваться. Как у тебя, — она улыбнулась. Сато обиженно надулась и посмотрела на меня, ища помощи.       — Что? — подняла я брови. — Могу сделать краткий экскурс в русский язык. Там куча правил, но зато алфавит состоит из тридцати трех букв.       — Обойдусь, — буркнула Сато. — Мне иероглифов хватает. А отец с матерью хотят, чтобы я китайский начала учить. Кошмар просто.       — Какой китайский? — удивилась Юми. — Ты же по-японски на ромадзи пишешь, изредка переходя на иероглифы.       — Ага, читать умеет, а писать — нет, — усмехнулась я.       — А что мне делать, если я пишу, как… как… Какая там русская поговорка? — посмотрела на меня Сато.       — Как курица лапой, — услужливо напомнила я.       — Да, точно, — щелкнула пальцами подруга. — Курица лапой. Учителя в ужасе от моей писанины.       — Я помню, — ехидно заулыбалась Юми, — как во время фестиваля ты пришла в клуб каллиграфии. У них был культурный шок.       Я рассмеялась.       — У нее в комнате до сих пор весит этот листок, — весело посмотрела я на недобро прищурившуюся подругу. — Что? — подняла брови. — Это как напоминание о том, что ты криворукая.       — Ну, спасибо, — играючи возмущенно сказала Сато. — Спасибо вам большое, — имитируя поклон, сделала она руками реверанс. — Вы обласкали меня со всех сторон, подружки.       Мы с Юми рассмеялись и дали друг другу «пять», а затем с задором воззрились на нахмурившуюся в недовольстве Сато.       — Эй, Такара, — оскалилась она, с неприятным удовольствием смотря на меня, отчего улыбка слетела с моих губ, брови нахмурились, а взгляд стал настороженным. — Как насчет того, чтобы я провела психоанализ твоего вчерашнего умозаключения? О том, что ты не нужна Акаши. — Подруга улыбнулась шире, и теперь была похожа больше на маньяка, чем на миловидную миниатюрную девушку. К тому же глаза редкого золотистого, «тигрового», цвета вместе с улыбкой придавали лицу хищное выражение.       — Не… не надо, — запнулась я с отчаянной дрожью в голосе. — Мне Юми уже провела этот психоанализ. Больше не надо.       — Ну что ты, — ласково сказала Сато, прищурив глаза и подавшись чуть вперед. — У Юми он был поверхностный, а я проведу о-о-очень глубокий и о-о-очень детальный.       Я сглотнула и скрипнула стулом, собравшись бежать. Но возле меня внезапно возник Мироку и загородил кратчайший путь до двери. Юми и Сато дружно заржали (потому что нормальным смехом это сложно назвать) и дали друг другу «пять». Я открыла рот, чтобы возмутиться такой несправедливости: Юми ведь тоже над ней прикалывалась! — но брат меня оборвал:       — С чего веселье? Радуетесь, что я вернулся? — расплылся он в своей фирменной очаровательной улыбке.       Мы с подругами переглянулись, одновременно закатили глаза и с иронией посмотрели на Мироку.       — Вот что значит командный дух, — покачав головой, рассмеялся он. — Я вот что хотел сообщить, — он оперся руками о край моего стола и позади стоящего и окинул нас веселым взглядом. — Через неделю мы пойдем в караоке, и это не обсуждается. Только без твоего дружка, — и выразительно посмотрел на меня.       — Вряд ли Сейджуро пойдет, если там будешь ты, — хмыкнула я.       — Обычно «дружком» парни называют то, что болтается у них между ног, или я неправа? — ухмыльнулась Юми.       — Ты имеешь в виду член? — невинно уточнил Мироку, никогда не отличавшийся стеснительностью в известных мне проявлениях.       Сато слегка покраснела. И это при том, что она увлекается яоем и читает яойную мангу.       — Да, именно его, — не отводя упрямого взгляда, ответила Юми.       Я откинулась на спинку стула и почесала кончик носа, прикрыв губы. Шеки Сато покраснели еще больше, — что ей в отличие от нас с Юми очень даже шло, — и недовольно покосилась на подругу.       — Кто еще, кроме нас, пойдет? — перевела она взгляд на Мироку.       Он сделал вид, что призадумался. Эта его тяга к театральности иногда меня просто бесит. Прямо как сейчас. Но с этим лучше ничего не делать.       — Пойдет Шима, Рёта и… и… и… — Брат нахмурился и наклонил голову набок. — Я бы пригласил Хайзаки, но…       — НЕТ! — вытаращив глаза на Мироку, дружно гаркнули мы на весь кабинет, погрузив помещение в кратковременную недоуменную тишину; я даже умудрилась привстать при выкрике.       Брат поморщился и картинно подергал пальцем в ухе, страдальчески приговаривая:       — Ох, у меня чуть перепонки не взорвались, — а затем засунул руки в карманы брюк и улыбнулся: — Вы пример не только командного духа, но и единомыслия.       — Может, сбавишь обороты с театральностью, — все-таки не выдержала я.       — Терпеть не могу театр, — вклинилась Юми.       — Ага, — поддакнула мне Сато. — Ты хоть минуту можешь побыть собой?       Улыбка вмиг слетела с губ Мироку, и он посмотрел на нее внимательными, полными холода зелеными глазами. Я отвернулась и уставилась в окно, за которым ярко светило солнце. Нечто, похожее на страх, но не совсем являющееся им, заставило сердце забиться сильнее, как при быстром беге, и отчего-то сжать руки в кулаки. Лучше, когда Мироку играет, даже если иногда специально переигрывает. А я забыла и сказала глупость, которую подхватила Сато.       — Не думаю, что это хорошая идея, — сказал Мироку совершенно обычным голосом, в котором сквозило предупреждение, смешанное с отзвуком чего-то темного, неправильного и страшного.       Тут, к моему счастью, прозвенел звонок, и все в кабинете начали рассаживаться по своим местам.       — Ну все, — голос брата приобрел нотки веселости; я повернулась и посмотрела на него, — двигайте в свой кабинет, кыш-кыш-кыш, — улыбаясь легко и непринужденно, помахал он руками так, словно отгонял птиц.       Мрачные Сато и Юми, ни слова не сказав, лишь кинув на меня вопросительные и слегка испуганные взгляды, встали и ушли. Мироку расположился за своей партой и стал раскладывать учебники из сумки, брошенной ему Шимой.       Я коснулась плеча брата, и он обернулся, вопросительно приподняв брови.       — Не делай так больше, — смотрела я на него серьезно.       — Не беспокойся, — ласково улыбнулся Мироку и пальцами нежно коснулся моей руки. — Ты же знаешь, я не причиню вам никакого вреда.       — Хорошо, — на секунду прикрыла я глаза. — Играй так, как считаешь нужным, просто не переигрывай.       Мироку еще раз ласково улыбнулся и отвернулся, так как в кабинет вошел учитель.