Квартира 14

— Добрый вечер, — соседка, удерживая в руке поводок, неторопливо отходит от порога своей квартиры и любопытно, доброжелательно оглядывает вышедшего мгновением позже неё мужчину. — Здрасте, — Дима специально не встречается с ней взглядом: заболтает ещё, не дай Бог. Приказав не особо сопротивляющемуся соседу по возможности не покидать постели до его возвращения, он поспешно собрался — захватил бумажник и накинул куртку — и бросился к двери, стараясь не слышать и не видеть того, что вокруг. Мысли его крутились у двух вещей: отыскать в этом злачном районе аптеку и, наконец, успокоить взбунтовавшуюся в себе няньку-наседку. Нет, он, конечно, никогда не был скуп подсобить, но дело касается Психа (и одно прозвище тут о чём говорит), и желание помочь, поухаживать за ним… кажется вопиющим. Дима поздновато понял: он в стороне от Карпова и он тет-а-тет с Карповым — разное. Он может без труда издеваться над пареньком, что, бессомненно, приносит удовольствие, ненавидеть его, но стоит ему увидеть его взгляд, столкнуться с ним лицом к лицу ненароком, как пропадает всякая охота ехидничать. Каким бы уродом Псих не был, он смотрит так, что в сердце у Куплинова что-то ёкает и замыкает. «Джесус» может говорить, что угодно: гадости, пошлости, несмешные шутки, но чёрт, как он смотрит. Диме становится страшно дышать с ним рядом. Он видит в его глазах гораздо больше усталости и пренебрежения. Его взгляд измученный, безразличный, изредка — хитрый, задумчивый. А этой ночью… Дима готов поспорить — это будет сниться ему в кошмарах: лопнувшие на белом полотне белков каппиляры, отчаянно бегающие суженые зрачки, распахнутые ресницы, бледная голубая радужка. Ни следа равнодушия — оголённая действительность, суть, до того спрятанная под скепсис, ни тени притворства. Будь он долбанутым на всю голову художником или фотографом, он бы запечатлел тот момент. Но он был просто таким же испуганным по не балуй мальчишкой, наткнувшимся на абсолютно неясное его разуму существо. Куплинов быстро суёт ключи в карман и спешит вниз по лестнице, к лифту. — Молодой человек, не подождёте? Она улыбается, Дьявол её и её пса подери. Дима натягивает аналогичную улыбочку и притормаживает, нажимая кнопку и оглядываясь на спускающуюся - нет, дефилирующую по ступенькам подобно английской королеве — пенсионерку с чудным псом породы скотч-терьер. — Сегодня хороший вечер прогуляться, — старушка явно в надежде завязать с ним разговор и посплетничать. Всё бы мило, не будь мужчина невыспавшимся и злым на весь мир. — Да, наверное, — неопределённо отвечает он. Ох уж эти принуждённые обмены фразами. Фёдор, цокнув коготками по полу, придирчиво вслушивается в ворчание лифта. — Выглядите уставшим, мой дорогой. Плохо спали? Дима сдерживает потребность закатить глаза. Неужели никак не обойтись без допроса? — Да. Соседка понимающе кивает. — Я так и думала… Они выходят по очереди. Дмитрий пропускает старуху вперёд, но не из вежливости. Он устал, его ноги каменеют с каждым шагом вперёд, будто то, что живёт в доме, не желает отпускать его. Он чувствует, как скатывается в непролазное болото, и не имеет понятия, как уцепиться за край, как не увязнуть, не пропасть в хлюпающей темноте. Что не так? Ему тяжело и мерзко. Он не понимает. Он устал… — Милый, всё хорошо? Пойдёмте скорее, Вы побледнели, точно смерть. Она берёт его под руку, насильно вытаскивая из кабины. Мужчина бормочет, что справится самостоятельно, но его язык липнет к нёбу, и он всё труднее может воспринимать звуки и движения извне. Его штормит. Запах духов и собачьего корма бьёт в нос, отрезвляя словно, и он настойчиво продирается через невидимое подобие воска. — Вы засиделись, мой дорогой, засиделись… Он слышит и не слышит одновременно, существует в двух параллелях сразу. На глаза наползает тьма, волнами, и отползает назад, вата в ушах напитывается спиртом, в носу неожиданно теплеет. Только-только ступив на порог парадной двери, Дима в ужасе отстраняется от соседки, ощущая, что ноги вновь способны свободно двигаться. Он находит ладонью перила, хватается за них и, восстанавливая резко участившееся дыхание, ошарашенно смотрит перед собой. Непонятная теплота достигает его губ. Касается пальцами — влажно. Подносит руку на уровень глаз — красное. — Бог ты мой… — Алевтина приостанавливается рядом с ним. Куплинов бездумно вытирает кровь о пальцы. Его голова звенит. Сознание возвращается неторопливо, он плавает в прострации и шоковом состоянии. Прохладный ветер остужает лоб, шелест деревьев медленно успокаивает его. — Держите, приведите себя в порядок, — ему протягивают бумажный носовой платок. Благодарно кивнув, он промокает кровоточащую ноздрю. — Даже представить не могу, что со мной… Такого раньше не случалось… — оправдывается он, отдалённо думая, что не стоит более задерживать старушку. — Я чувствую себя лучше, спасибо… — Это всё она, — твёрдо говорит Алевтина, поджимая сухие губы. Фёдор смотрит на них с высоты своего роста. Дима встречается с ней взглядом. — Она? … — Квартира, дорогой, — женщина вздыхает и тотчас, точно отходя ото сна, вздёргивает головою. — Пойдёмте, Вам нужно подышать и прийти в себя. Она отдаляется от него на расстояние трёх шагов, но Дима, застыв на ступеньках, не может двинуться. Она знает? — Что Вам известно о квартире? Алевтина Сергеевна, что вы знаете? — Просто Алевтина, милый. Пойдёмте, пойдёмте… — Что в ней происходит? — Дышите глубже, переверните платок: эта сторона уже вся в крови.

**

Они идут по асфальтированной дороге вдоль тонкой сетки, через которую пробиваются тёмно-зелёные, играющие на ветру сочные листья деревьев. Если долго вглядываться в высоконькую траву, что растёт у их корней, и просветы между ветками, можно углядеть кусочки заброшенной, неизвестно для чего предназначенной площадки. Стены вокруг неё исписаны граффити, всюду находятся смятые банки и забытые вещи, а от пыльной дороги, тянущейся по стадиону, исходит старый, таинственный дух. Куплинов, сжимая в ладони ручки аптечных пакетов, залипает на том, что скрывается за сеткой, в то время как Алевтина рассказывает ему о своей жизни негромким, воркующим тоном. — …Но никогда у меня не было таких странных соседей, как твой паренёк. Эта фраза воспринимается им чётче других, и он, отрываясь от рассматривания стадиона, опускает взгляд к Алевтине. — А что с ним? — Уж не знаю, что с ним, но все, кто жил с ним, хорошо о нём не отзывались. Ты-то не думай, что ты первый, — старушка усмехается и одёргивает пса, вдруг вставшего в стойку и навострившего уши на ограду. — Федя, эй! Вечно на стадион хочет, понять не могу, что ему в нём нравится. Так вот, до тебя к… кажется, я забыла его имя… — Дима Карпов. — Ну да, — кивает Алевтина. — В общем, заселилась к нему девушка. Красавица! Студентка, наверное. Первый день весёлая была, с румянцем, блеском в глазах, так и радовала меня своей жизнерадостностью. И тут: ходит сама не своя, шугается, бледная, волосы спутаны. Я у неё спрашиваю: «Что стряслось?», а она ничего внятного не отвечала, только глаза с блюдца делала и как можно быстрее уходила. Неладное что-то с этим парнем. Ой, неладное… — Вы думаете, это из-за него? — А из-за чего ж ещё? Дима задумчиво опускает глаза в асфальт.

**

Их троица идёт молча. Мужчина слишком сосредоточен на своих мыслях, старуха следит за псом, а пёс, из всех троих наиболее живенький и радостный, обнюхивает каждый попадающийся им на пути камешек. — А ты чего думаешь? — Алевтина поворачивается к Диме. — Он не виноват в том, что та девушка стала такой, — только и говорит тот. Они поднимаются на свой этаж как раз тогда, когда на улице, которую видно за окном на лестничной площадке, начинает смеркаться. Ни у Куплинова, ни у Алевтины Сергеевны желания разговаривать нет. Фёдор смешно фыркает, пакеты в руках Димы шуршат, когда он отдаёт один из них соседке. — Спасибо за компанию, — улыбается женщина. Дима пожимает плечами. — Вам тоже. И они расходятся: Алевтина с Фёдором в квартиру под номером пятнадцать, Дима, один, — четырнадцать. И снова что-то заставляет его замереть, прежде чем повернуть ручку. Проходит секунда, две, три. Его взгляд неотрывно направлен в глазок. Пустой и чёрный, за ним никого нет. Или… Куплинов, вздыхая, открывает дверь. В коридоре темно и тихо, в комнате, если судить по стеклянным вставкам, — аналогично. Юноша спит. Просто спит, как он ему и наказывал. Всё в порядке. Всё в порядке… Он раздевается, осторожно, не включая света, рассекает расстояние от входной до двери в спальню Карпова. — Я пришёл, — сообщает он и прочищает горло. — Спишь? Молчание. Такое, какое заставляет Куплинова поёжиться и бояться открыть дверь. «Открой дверь» … — Тебе надо выпить жаропонижающее, — Дмитрий нажимает на ручку и перешагивает порог. Тишина врезается в уши. Темнота закрывает глаза и обнимает со всех сторон. Паркет под его ногами скрипит, играя ненавязчивую мелодию. — Дим? — называет он его по имени во второй раз. — Что ты со мной сделаешь? Мужчина останавливается и пытается разглядеть соседа в темноте. — Я включу свет, ладно? — аккуратно спрашивает он и подходит к выключателю. — Что ты со мной сделаешь? — шипит из угла Псих. Дима молниеносно нажимает рубильник, и лампа вспыхивает желтоватым электрическим светом. И в этот момент Куплинов застывает, не смея сглотнуть или моргнуть. — Что ты со мной сделаешь? — через улыбку, искривившую бледное лицо, с издёвкой вопрошает вцепившийся руками в подголовник кровати Карпов. Его глаза закатаны к потолку, брови изогнуты, тело бьёт дрожь, но он улыбается. Оно в нём улыбается. Мужчина не то, чтобы не может заставить себя, не имеет физической возможности даже пошевелить пальцем. Его приковали к полу, сделали чугунным, накачали транквилизаторами. — Открой дверь! Открой её! Открой! — хрипит, срываясь на визг, парень, сжимая пальцы на изголовье, и закидывает голову вверх. — Но ты теряеш-шь… Теряеш-шь контроль… Психа мелко трясёт, и кажется, будто он сейчас упадёт с постели. — Что, думаешь, Шнуперн поможет? Пр-редатель… Мерзкий предатель! Его рука бьёт по перекладине. — Шнуперн тут бессилен, слышишь? В полночь, ближе к полудню, ты понимаешь, ты понимаешь! Совладев с собой, Дима бросается прочь из комнаты в сторону кухни. Он не знает, почему туда, почему он не может решить сам, куда ему деться, но едва он влетает за её порог, как смутно до мозга добирается догадка. На подоконнике, в мерклых оттенках вечера, стоит пластмассовая ополовиненная бутыль. Он хватает её, отвинчивая крышку, и бежит обратно, спотыкаясь в собственных шагах. — Он имени своего стыдится, о чём говорить? — Карпов улыбается шире и делает голос ниже. — Но он ни за что не откроет дверь! Дима налетает на постель, ставя на неё колено в качестве опоры, и наклоняется над запрокидывающим голову ещё дальше юношей. Он видит лишь белки у него в глазах, а на шее — вздувшиеся вены и выступающий кадык, точно вырезанный на коже. Куплинов подцепляет его подбородок, опуская лицо, и прикладывает горлышко к его побелевшим губам. — Раз, два, оно заберёт тебя, три, четыре, тебе не спрятаться в квартире, пять, шесть, семь, восемь, и оно тебя не спросит… Вода покидает бутыль, стекает по рукам мужчины, по подбородку Психа, на постель, на джинсы и не закрытые колени парня, леденит кожу. Из горла юноши доносятся булькающие звуки. Захлёбывается?! Вдруг он весь расслабляется. Дрожь уходит, и он обессиленно падает — Дима успевает перехватить его через грудь, чтобы он не расстелился на паркете. Шёпот исчезает. В комнате становится умопомрачительно тихо. Они сидят, не шевелясь: Куплинов — держа его онемевшими от ужаса руками, Карпов — зашторенным намокшими волосами лицом вниз, срывающимися попытками дыша и изредка кашляя. Бутыль валяется неподалёку: с вытекающей из неё на пол водой. Дима с облегчением думает, что «Джес» жив. — Снова, Господи, снова… — внезапно шепчет Псих. Оцепенение как рукой снимает. Дима нащупывает скачущий пульс. Жив. Жив… — Ляг, — холодно, но не специально, приказывает он, но укладывает его сам. — Снова… — Рот закрой, — вздыхает мужчина, усилием воли поднимаясь с постели. — И как Вы догадались взять святую воду… — Закрой рот, слышишь? — Куплинов, окидывая взглядом свою напрочь мокрую одежду и переводя глаза на лежащего ничком соседа, на непослушных ногах идёт до стула. Садится. Опускает лоб в ладони. Это место, этот чёртов парень сведут его в дом с жёлтыми стенами.