Квартира 14

Из всех тех мест, где успел побывать Дима за свою московскую жизнь, район, в котором он поселился, уступает остальным в ухоженности и людности. Ночью, когда воздух будто раскрывает лёгкие, а чёрное небо кажется бесконечным, он преображается в большое, странное, пугающее место, что не может не заставлять дыхание сбиться. Тихие дома, очень редкие машины, оглушающая беззвучность — район настораживает и поражает одновременно. Проходя вдоль дома, Дима впервые замечает разбитые у парадных садики. Присмотревшись, он ужасается и старается побороть отвращение: чёрная промёрзшая земля сплошь утыкана слабенького здоровья растениями, по углам — игрушки, облезшие от дождя и потрёпанные временем, меж цветами — какие-то банки, коробки, даже рамки из-под фотографий. Самые настоящие мини-кладбища. Карпов не разговаривает с ним, бодро шагая рядом, и пропускает мимо ушей все те фразы, что Куплинов бросает в сторону «садиков». Дима не отстаёт, а вскоре умолкает, понимая, что реакции не дождётся, и уходя в себя. Всего за несколько дней он изменился слишком кардинально. Раньше он любил ужасы, загадки и истории об убийствах. Крепко верил, что с ним такого ни за что не случится. Раньше он был куда более лёгок на подъём, теперь же… Будь он прежним, он бы разговорил парня, возможно, они бы сдружились, насколько такое возможно с барахлящими шестерёнками в башне Психа, и не перебрасывались бы односложными предложениями так холодно и принуждённо. Он действительно чувствует, что с парнем всё не так, как надо. И если его спросят, какими словами он бы описал его, то его ответом будет «непонятный, хитрый… тёмный». Он не может объяснить, что ощущает в присутствии Психа. Наверное, нечто схожее с присутствием Жука или Рыси. Девочки. Сиплого старика. Безобиднее, но не менее пугающе. Ему больно смотреть на него, видеть его и слышать. Словно и он перенимает ту боль, что кривит юношу. Куплинов мельком скашивает на него глаза. А он идёт: неспешным шагом, опустив лицо вниз, всунув руки в глубокие карманы мешковатой куртки. И Дима хочет заговорить с ним, с этим странным чуваком, подсунутым ему волей случая, но не знает, как и о чём. Поэтому он молчит и идёт с ним вровень, думая, что, придя на место, разговор сам завяжется и потечёт в нужное русло. Они выходят из-за домов, к пустой дороге, освещённой жёлтыми фонарями, переходят перекрёсток и оказываются на стороне того самого парка, вдоль которого Дима с Эвелиной и Фёдором возвращались из аптеки. Карпов не проронил ни слова за все эти минуты, но, кажется, чуть воскрес духом. Чем дальше они отходят от светофора с автобусной остановкой, тем выше поднимается его голова, и вот они идут по боку от сетки, проросшей травой, что так приковала внимание мужчины в тот раз. Псих поворачивается к ограде, и он не смотрит никуда больше, только в прорези, в темноту. — Что там? — тихо, не решаясь нарушить таинственности момента, спрашивает Куплинов, когда они полностью останавливаются напротив арки, что ведёт внутрь закрытой территории. — Старый стадион, — только и отвечает Псих. Дима прослеживает взглядом, как парень, постояв напротив входа с полминуты, бодро направляется к арке и вскоре скрывается за нею, свернув. Рядом с дорогой неожиданно становится холодно и неуютно, неприятно. Оглядев арку, местами исписанную граффити, он шагает к ней за Карповым следом. Из-за ночных сумерек трудно что-нибудь увидеть: темнота, темнота и лишь реденькие проблески фонарей с дороги вырывают из мглы отдельные силуэты. Но Псих, похоже, знает здесь всё наизусть, наощупь, если вернее, и уже через миг садится куда-то, оставляя ладони на ногах и расслабляясь, облокотившись на что-то. Дима недоверчиво делает шаг вперёд: земля под ногами ровная, сухая, без травы, слегка похожа на песок. Даже без света понятно, что стадион огромен и пуст. Кажется, будто вот-вот запоют сверчки или ухнет сова. Воздух наполнен прохладой, тишиной, неизвестностью. Становится трудно дышать, хоть он и чистый. — Почему сюда можно так просто заходить? — Куплинов останавливается подальше от арки, силясь углядеть в черноте хоть самую малость. — Что это за место? — Он давно не используется, — пожимает плечами Карпов. — Рядом построили новый, а этот, ближе к утру можно увидеть, совсем забросили. Тут от стадиона только скамьи и остались, остальное — плиты, трава, заржавевшие турники и так далее. Вон там, — парень указывает вперёд, туда, куда как раз смотрит Дима, — что-то вроде полулеска. В нём убили кого-то, не помню, давно смотрел. — Милое место, чтобы посидеть здесь ночью, — холодно отзывается Куплинов, уводя взгляд от полулеска. Однако он очень скоро задирает лицо к небу, и новость об убитом отходит на задний план. Чернеющая над ним глубина, трафареты крон деревьев, кислород, уединение действуют, словно обезоруживающее. — Тебе самому не страшно жить с этим? — выдыхает он, не глядя на Карпова. — Я привык, — глухо отвечает тот. Мужчина опускает голову. — Привык к мучениям? — Да. — Почему? — Я заслуживаю их, — тихо произносит Псих. Дима поджимает губы. Смотрит на худое лицо. Арку. Небо. — Чтобы ты знал, я уже сделал всё то, за чем приехал, — начинает он. — А это значит, что я либо беру билет, а это невозможно, либо отдыхаю оставшиеся дни. Знаешь что? — неожиданно для Карпова спрашивает он и приближается к нему, ставя руку на какой-то поручень. — Я непременно разберусь с тем, что живёт в квартире. Ты тряпка, что ли? Пора с этим кончать. — О, нашёлся мой спаситель! — Псих резко оскаливается в улыбке. — Надо же, а я и не думал, что меня когда-нибудь освободят от заточения, ах! — деланно восклицает он. — Я говорю тебе серьёзные вещи! — А я опровергаю их, потому что они бредовые. Думаешь, пошерстил интернет, и всё? Умник? Знаешь, как преодолеть силу какой-нибудь нечисти? Да нихуя ты не можешь, нихуя! — выдыхает он ему в лицо, приближаясь, и его глаза сверкают, горят. — Это и в моих интересах, я тоже живу с тобой, пока что. — Так съежай! — шипит Карпов. — Больно мне пригодился суицидник в доме. — Почему ты не пыта… — Не пытаюсь?! — парень внезапно встаёт, и Куплинов едва успевает сделать шаг назад. Они и так оказываются лицом к лицу. — Не пытаюсь?! Откуда тебе известно, что я пытался? Ты хоть раз чувствовал, что один? Нет, не просто в квартире, или на работе, или на улице, а вообще — один?! Я знаю, что это, и поверь, это не так просто! — Но я предлагаю тебе помощь! — Ты не поможешь! — повышает он тон. - Ты, как и я, даже не догадываешься, что это такое! — Но мы можем попытаться! — Тебе больно захотелось жопу рвать? — Псих вдруг стихает, бегая глазами по его лицу. — Тебе что, своя шкура не важнее? — говорит он уже шёпотом. Дима окидывает его рассерженным взглядом и вдруг делает порывистый шаг назад. Ещё один. И ещё. Отходит подальше, складывая руки на груди, и поворачивается к темноте. От негодования его перетряхивает: хочется чего только не наговорить этому парню, каких только колкостей и жгущей правды. Оно щекочет ему язык, желая вырваться наружу, в районе лёгких остаются ожоги. А он не может деться куда-нибудь: в квартире — засада, другого места и вовсе нет. Он один. И он, чёрт возьми, знает, что это! Проходит неясное количество времени, прежде чем Псих вновь подаёт голос. — Прости. Со мной никто не возится. — А я и не вожусь, — буркает мужчина. — Ну… — юноша затихает на мгновение. — Спасибо, в любом случае. Дима стоит, не оборачиваясь. Ему слишком злостно на душе, чтобы разговаривать помягче. — Я не хочу ввязывать кого-то в эту историю, — со стороны Карпова доносится тихий скрип. Он снова сел. — Ну и сиди, слабак, — безразлично (практически) проговаривает Куплинов. — Я не слабак… И они молчат, оба. Куплинов переминается с ноги на ногу, наполняясь воздухом, будто успокоительным, Псих кладёт ноги на скамейку перед собой и утыкается подбородком в куртку. Дима проходит до другой стороны, вглядывается в темь, думает, закурить или нет, бродит, бродит по пространству, но молчит. Куда он ввязывается, и правда? Ему не хватало лишь проблем с призраками или демонами. Можно подумать, он профессиональный охотник. Его знания ограничиваются гуглом и сериалом. Он даже не до конца верит, что это именно потусторонние существа, а не следствие какого-нибудь психотропного. И его сосед… Этот парень жутко странный. Он просто пиздецки долбанут на голову, но, как бы Дима не восстанавливал себя против него, что-то внутри всё же ёкает, стоит подумать о судьбе и жизни этого человека. Он один? Неужели? Нет, у Куплинова были догадки, что у такого, как «Джесус», друзей не ахти много, но родственники? Знакомые? Хоть кто-то, кто может помочь или поддержать? Впрочем, решает Дима, он и правда заслуживает. Он ужасно упрям. Он даже не собирается принять помощь, что говорить о нормальном отношении к нему. — Я хочу жрать, — вдруг нарушает тишину Карпов спокойным голосом. — Ничем не могу помочь. — Ну, я подумал… Всё равно бегаем от одного и того же. У меня вроде мелочь есть, можно сходить в круглосуточный. — А вариант «прекратить бегать» тебя не прельщает? — Дима разворачивается, начиная медленно преодолевать метры между ним и Психом. — До утра я по любому не пойду в квартиру. — А я и не предлагаю соваться туда, пока то, что там творится, не успокоится. — А что ты предлагаешь? — Посмотреть днём, — Дима останавливается и садится на скамью с ногами Карпова. - Вот, например, почему они не могут проходить через двери? — и тут он осекается. Его взгляд становится пустым, а через миг — немного растерянным. — Стоп. Но оно же пробралось в комнату, когда… — Они разные, — перебивает его Псих. — Девочка и другие голоса да, не могут пройти, а это… — Что — «это»? — Не знаю, сложно объяснить. — Постарайся. — Ну, оно как будто… сильнее. И как будто не одно, ну, то есть, одно, но состоит из нескольких… Блядь, я тупой, не знаю, как объяснить, — окончательно путается Карпов и сгибается, пряча лицо в руках. — Ладно. Что ты говорил про «пожрать»? Они покидают стадион, и Псих, идущий по боку, тепло кутается в свою куртку. Дима изредка косится на него. Такой колючий. Горький, если точнее. Как кофе. Чёрный кофе без сахара. Зябкий. Он абсолютно на другом уровне будто, и понимает всё иначе, чем сам Куплинов. Хрустя чипсами, они ходят по улицам. Молча, вовсе не собираясь разговаривать, и переглядываются сонными взглядами. Постепенно светает: кривые лучи располосовывают дома и дороги, пробиваются в листья деревьев, глаза, волосы. Удивительный свет, неожиданное солнце. Воздух становится влажнее, вкуснее даже. Они идут по дороге к стадиону и вновь сворачивают в арку. И Дима наконец видит: это действительно заброшенное, странное и пыльное место. Деревья здесь растут по кругу, посередь, меж ними, — открытая площадка, засыпанные песком плиты, какие-то заржавевшие тренажёры: лестницы, турники. В пространстве между стволами двух небольших дубов проглядывается тропинка, сплошь заросшая пожухлой, осенней травой. Дима опережает парня и подходит к дорожке первым. Она тёмная и далёкая, убегает куда-то, сворачивает, путается, а над ней, словно стены и потолок, высятся пока зелёные кроны. Прелый запах травы и земли дурманит, редкие лучи, которым удаётся просочиться сквозь густые ветки, ложатся на осоку и сухую землю мелькающими зайчиками. Полулесок, о котором говорил Карпов, не выглядит столь страшно и мрачно, как подумал мужчина. Трущоба… Неожиданная, забытая трущоба в городе. Он всем нутром чувствует присутствие Психа позади себя, покуда сбивчивыми шагами переступает железки, камни и крапиву, высоко поднятым лицом впитывает утреннюю влагу с листьев, дышит корой и отдалённым запахом пыли, что тянется от стадиона. Чего только не валяется в траве: и решётки, и мусор, и холодные угли… Роса пачкает джинсы, задевает руки. Он идёт так далеко, как это представяется возможным, а юноша тянется следом, тихо и наблюдательно. Впервые он ощущает спокойствие и определённую схожесть в их мыслях. Осторожно останавливается и слушает. Тихая, утренняя, правдивая тишина. Приглушённые вдохи позади. Лёгкий шелест, далёкий рёв с дороги. Уединённость. И что-то точно нашёптывает ему на ухо… — У меня такое чувство, что я знаю, что делать, — шёпотом произносит он, не поворачиваясь. И если бы повернулся, то увидел бы, как на сотую долю секунды в глазах юноши загорается живой-преживой блик.