Квартира 14

Чего не отнять у серых многоэтажек, так это их спрятанных историй. Никто не догадается, какие разговоры велись за однотипными бетонными стенами. Сколько раз разбивались чашки. Падали рамы. Стукались о батареи ботинки. Никому не узнать о делах, происходивших под лестницами и за дверьми, не услышать чьего-то последнего вдоха, заходящегося кашля, весёлого смеха. Ведь дома, они такие похожие и потерянные, совершенно не выделяющиеся среди остальных. Хранящие тайны крепче зашитого нитками рта. Воздух пахнет извёсткой и отдалённо — краской. Грязно-фисташковая краска — она на всех стенах. Химикатная. Чужеродная. Кто живёт в этих квартирах? На первом этаже, из-под тяжёлой коричневой двери, доносятся разные голоса. Но они старческие. В основном женские, потому что старики не ходят на беседы. Ветераны… Это их собрание. И табличка на двери лишь подтверждает догадку. Но одни ли они занимают все комнаты? Нет. Можно услышать, как с этажа третьего-четвёртого кричит ребёнок, а мама успокаивает его. Крутятся колёсики детской коляски… Жизнь на колёсах. На колёсах тебя вывозят из роддома, на колёсах ты ездишь до школы, университета, работы… На колёсах передвигаешься в старости. И на колёсах везут тебя по моргу… Поднимаясь выше и выше, обременяя ступени по очереди, Дима думает над странным течением своих мыслей и тем, как неряшливо они трутся друг о друга, скрипя по стенкам черепа и марая их. Мысли, которые были яркими и понятными ему на стадионе, перемешиваются, как акварельные краски, в серое бесформенное пятно. Вот шаг, а вот второй. Псих идёт впереди и не видит его. Во рту, у нёба, заседает кисловатое послевкусие, а ноги всё слабее держат его, тугие плети бьют его по вискам, заставляя тормозить и делать глубокие вдохи. Слюна густеет, её трудно протолкнуть в сухое горло. Перила едут в сторону. Он усилием хватается за них. Как плохо… Куплинов поднимается ровно на одну ступеньку выше. Силуэт парня перед ним — своеобразный маяк, которого следует держаться по пути. Он точно знает, куда двигаться и зачем, но логика в идее кажется всё прозрачнее. С каждым миллиметром по дороге к двери с номером четырнадцать она приобретает привкус безумия. — Эй, Дима, — глухо окликает он. — Ау? — мельком оборачивается Карпов. На короткий момент лицо Куплинова, всегда богатое на эмоции, становится недоуменным. Как? Как этому парню удаётся так легко преодолевать лестничный пролёт и быть спокойным? Он не побелел ни на тончайший оттенок, оставшись привычно болезненно-бледным. Дима же чувствует, что зеленеет от секунды к секунде… — Дверь откроешь ты, окей? — выдыхает он. — Ага, хорошо, — недоверчиво соглашается Псих. Он здоровый мужик, почему ему так плохо… даётся держать себя на ногах? Гравитация протестует против этого его желания… «Бом-бом» — гремит маятник пульса, медленно и с задержкой. «Тук-тук» — шаги юноши по бетонному полу. Куплинов стоически покидает облюбованные перила и последнюю ступень. «В складках прелых пальто шуршат лапками огромные жуки. Глядя на мир шкафа восьмью глазами, они задают вопросы.» Он поджимает и закусывает губы. Всё сильнее хочется проглотить тюбик мятной пасты. «Тук-тук» — идёт за Психом. «Крылья из кожи. Прямо из лопаток.» Сколько, сколько, сколько можно возиться с замком? — Ты тоже слышишь? — хрипит Куплинов, но не может поднять голову. Сейчас вырвет… «Живут в клетках, как подопытные хомячки. Пшикни на них — и передохнут.» Щелчок! Да! Дима рыпается на дверь, цепляясь за неё, и настойчиво тянет. Карпов отстраняется на полшага, внимательно наблюдая за соседом. «Быстрее, быстрее, должно сработать!» — Всё нормально? — спрашивает он, а Куплинов уже входит в квартиру. «Женские голоса, они поют спокойную песню, это прекраснейшее искусство… Но они поют спустя двадцать, тридцать лет, мёртвые голоса мёртвых женщин, которые разлагаются, пожираемые червями, в деревянных ящиках на трёх метрах под твоими ногами.» — Да, да, да, да, да, — тараторит Дима. Чёрный круг в глазах суживается, расширяется, заволакивает, уходит, и это раздражает, раздражает, раздражает! Нахмурившись, Псих переступает порог. «Папа!» — Они везде… Везде… — мужчина говорит тихо. Всё тихо. Тих и коридор, и повороты, и двери, и стеклянные, еле просвечивающие вставки. Глухой свет пробивается из них на пол, поглощает мужчину и ползёт влево и вправо, забирая пространство в себя. Псих заходит следом, внимательно оглядывает всё и стаскивает кроссовки. Дима же, притормозив, глубоко втягивает носом воздух. Приторно. Вкусно. «Папочка!» — Я не слышу, — ровно произносит Псих. Шестерёнки в его голове приходят в напряжённую работу. — Прислушайся, — Куплинов с трудом делает шаг к кухне. — Они сначала тихие… «Раз, два. Па?» «Я угол всех стен…» «Гости, гости, гости, гости, гости!» «Что ты сде-елаешь со мною?» Он видит, что его и так не слишком хорошее зрение начинает плыть. Пол стремится стать потолком, к глотке подкатывает ком желчи, и он не в силах сопротивляться, но должен, должен, потому что единственное, на что он надеется, находится буквально в восьми нешироких шагах от него, и стоит всего лишь напрячься, а дальше — нырком в чёрный туман, голышом в неизвестность, уже до лампочки… «Геройствует, вы поглядите. Ради кого, ради кого…» Дима врезается боком в стену. Позади кто-то хватает его за предплечье, но он вырывается, грубо и резко, его глаза зажмурены, и с каждым шагом сильнее хочется согнуться к полу, словно линолеум — магнит, а он — жалкая железная скрепка для бумаги. Поздно, он уже начал, намучился, он не сдастся! Опираясь о гарнитур, стол, спинки стульев, но он дойдёт! «Куплинов, вслушайтесь в эту фамилию… Он упрямый малый, да.» Только бы зажать уши! «Точно, не то, что Лексей, Лексей трусливый, слабый, прикрывается ужасами, будто бы сам представляет из себя что-то стоящее…» Жёсткое дерево в ладони. Стул? Он дошагает… Дошагает… Сзади до него доносится голос. Знакомый, вроде, Карпова… Но он не будет слушать его. Этот придурок, он ничего не делает! Не пытается. — Это бесполезно, если ты… Он не дослушивает, пропускает конец фразы, позволяя ей утонуть в вязком воздухе. Его рука, неподъёмная и громоздкая, так ему кажется, отнимается от туловища, и он тянется ею, ведь осталось жалких два шага. — Что ты… Ладонь спешно обнимает бутылку. Он едва ли не сшиб её с подоконника — тогда всё было бы плохо. Соображая всё туманнее и туманнее, он отворачивает непослушную крышку, в то время как голова тяжелеет и раскалывается по швам. «Папа, я устал играть!» «Выпусти меня… Выпусти-шшшш…» «Господу помолимся…» «Углы, углы, углы, сплошные углы!» «Кушать! Хочу кушать!!!» Одним необузданным, дрожащим движением отодрав крышку от горлышка, Дима резко плескает воду на стены. И снова. И опять. Холодные струи врезаются в обои, стекают множеством мелких потоков. — Блядь! — чей-то голос приближается к нему. Он, проливая остатки воды на пол, неожиданно понимает, что медленно оседает. Он даже не знает, почему, но колени сами сгибаются, и вот — он уже не видит окна, а в барабанные перепонки вгрызается мерзкий многоголосый хохот. Постепенно доходит — он сглупил… Идея действительно была обречена на провал с самого её прихода ему на ум… За момент до того, как он готов гулкой тушкой расстелиться на полу, кто-то ловит его, а дальше — темнота. Сознание приходит обрывочно. Он чувствует, что кто-то легонько хлопает его по щеке. Темнота…

**

Приподнимают веко — и он ухватывается за еле различимый свет, а потом снова падает в омут. И где-то на фоне над ним всё ещё хохочут… Мягко. Его положили куда-то? Не пошевелиться… В ушах стоит звон. Вновь трогают его лицо — на этот раз ближе к челюсти; поворачивают так и сяк, словно он игрушка на полке. Но он не может даже возмутиться… Потом что-то мокрое. Лоб. Холодное… Тряпка? Он не знает… Под веками густится темнота, отдельными сгустками сплетаясь с другими. Он ощущает, что уж очень сильно и порывисто дышит. Лёгкие морщатся, расправляются, снова морщатся — часто-часто. Сгустки… Их можно двигать. Оттаскивать друг от друга. Разбавлять тем несчастным кусочком света, заглянувшим в его глаз… Он пробует. Выходит слабо, смешно, но выходит. — Смотри, творит что. — Я сказал: уйди. — Получается у него нескладно, но для первого раза… — Пошёл вон. Они сереют, становятся призрачнее, а позади… Позади выстраивается картина. Мутная, не до конца очищенная, он смотрит на неё, продолжая раздвигать темноту. — Он молодчина. — Нуп, я серьёзно сказал, выйди вон. Ещё чуть-чуть… Комната. Но его будто ограничили, он видит только её. Зато как! Угол с жуком щетинится. Длинные усы, точно оружие, выставлены во все стороны. Рысья лапа торчит из-под кровати. А потолок… Потолок усеян молью: мелкой, частой, ползующей вокруг лампы. Но в левом углу у двери сидит ещё что-то, но Дима не имеет понятия, как это назвать. Оно голое. Сжавшееся в комок. Сухенькое, чёрное, с вытянутыми босыми ступнями и тонкими, длинными кистями рук. — Я хочу посмотреть. — Его надо в себя привести, а не разглядывать! — Погоди, Лёш, погоди… Он справляется, дадим ему шанс… — Не называй меня… Куплинов вздрагивает. Не телом, но мысленно: это как разряд, резкое, мимолётное опустошение сознания. Существо подняло на него глаза, оставляя нижнюю часть «лица» закрытой руками. — Что он видит? Нуп! — Его. Зрачки разных размеров и цвета: один, размазанный по белёсой радужке, светло-голубой, второй же — угольно-чёрный, крошечный. Тут же, под глазами - нос. Две открывающиеся и закрывающиеся узенькие щёлки. — Ай! Дай мне… — Погоди, Лёш, погоди. — Я, кажется, сказал тебе не называть меня так? Дима тянется к нему. Это получается непренуждённо, он будто отделяется от всего тела, но ему по-прежнему тяжело проталкиваться сквозь пространство. Тянется из того любопытства, которое в большинстве случаев приводит не к самым благополучным последствиям. Оно вжимается в стену, пытаясь отдалиться от него, но в следующий миг злостно шипит и подаётся вперёд, оголяя острые тонкие зубы. Серый, почти чёрный язык за ними трепещется, как змеиный. «Что ты?» — неосознанно спрашивает Куплинов. Существо издаёт рык. — Отпусти! — Дай ему время. — Ты хотя бы видишь, что он делает! Что он делает? Дима продолжает смотреть на него. Он не чувствует колотящегося сердца. Страха. Только интерес и странное, тёплое чувство, что он может сделать что-то. «Ты делаешь всё это?» Существо втягивает шею, ненавистно пожирая взглядом то, что Дима назвал собой. На самом деле, он не может сказать, что материален. И это единственное, что правда беспокоит его… — Достаточно! — Ты нетерпелив… Хорошо, давай. — Засранец… Ты не мог просто так меня отпустить. Если я… «Что ты такое?» — он приближается совсем близко к обозлённой морде. — Ну да, точно, он не реагирует! Помоги мне. — Он слышит тебя. Поговори с ним… Оно протяжно рычит: слюна клокочет по нёбу. Пальцы на ногах его поджимаются, он весь превращается в единый комок. Куплинов внимательно глядит, наблюдая. — Дми… Дим, Дим, эй? Очнись, слышишь? Дима понимает, что его оттягивает назад. Нет, нет, не сейчас, он почти узнал, что живёт здесь, почему бы не дать ему ещё немного времени? — Ну же! Давай! Существо ехидно смеётся. — Дима, твою мать, проснись! — раздражённо ноют над ним, и он снова окунается во всепоглощающую темень. Которая уже через несколько секунд рассеивается. Рассеивается и бесчувственность… Его руку, в районе сгиба локтя, довольно крепко сжали и уже не просто тормошат, а насилуют. — Блядь, чувак, окстись… — бормочет Куплинов, хмурясь. Отпускают. — Ты как? — вкрадчивая фраза устраивает хаос в черепе, готовом развалиться на две несимметричные половинки. — Как труп изнасилованной проститутки… — всё тем же безучастным голосом признаётся Дима. Ломота во всём теле, начиная с макушки и кончая мизинцем левой ноги, пульсирует в неровном ритме, и он думает, что непрочь отключиться от физического мира на пару часов. — Ты серьёзно решил, что водичка поможет? — увидев, что он способен связно говорить и понимать, накидывается на него Псих. Досада и раздражение сквозят в его голосе, приглушённом, но невероятно громком для Куплинова. — На тебе же помогло, — Дима открывает и тотчас закрывает глаза: свет из окна режет белки. — А слабо было подумать и вспомнить, что я говорил, что она не помогает? — А нахрена, скажи пожалуйста, она у тебя стоит? — Спроси это у нашей соседки, которая каждый раз, как возвращается с церкви, звонит сюда и передаёт по одной! А проставляться, по секрету, она ходит каждое воскресение. Ты слишком самонадеян, — и Псих криво, грустно улыбается, замолчав. — Ну, я попытался… — Дима тоже улыбается. Ему очень хочется продолжить говорить, подумать вслух, что это было, как он смог увидеть существо, кто был третьим в комнате и пререкался с парнем, но… приятные, мягкие — как он раньше не замечал? — объятия покрывала на постели, где он лежит, действуют так, что он не в силах отказать и не забыться, на некоторое время не стать никем и не потеряться. Дима в последний раз смотрит на бледное, сосредоточенное лицо над ним, закрывает глаза и исчезает, прежде чем почувствовать тёплую руку, решившуюся коснуться его собственной. Впереди у него четыре дня, завтра ему придёт новый материал для работы, последний, он справится с ним за часа три, а потом… Неизвестность, сопровождаемая осторожной мелодией музыкальной шкатулки.