Квартира 14

Шипящий щелчок, одинокий огонёк делится светом с кончиком сигареты. Он пригубливает ко второму её концу, убирая зажигалку обратно в карман, почти расслабляется, обжигая лёгкие и пропитываясь дымом до самых кишок. — Не хочешь окно открыть? Они сидят на полу около получаса, тихие и бездвижные, такие, какими не были всего пятнадцать минут назад. Дверь заперта, и сколько бы они не драли её, не бились, она не поддавалась. Ползучая темнота пробирается в комнату через окна, монитор ноутбука погас, и они остались в полутонах, падающих с дождливой улицы. — Какая разница… — зажимая сигарету зубами, Дима устраивает затылок на постели. Псих еле заметно подёргивает плечами. Он сидит напротив, смотрит в одну точку заплывшими глазами и ясно, что вслушивается. Куплинов, глядя на него из-под приопущенных век, выдыхает. Как только дым рассеивается, снова затягивается. Карпов молча дышит этим дымом, и с каждой тикающей минутой приближения ночи его всё сложнее разгадать в темноте. Они не знают, сколько сейчас времени. Может, восемь, а может уже и девять. Что-то внутри Димы нервно коробится. Он вовсе не уверен в человеке напротив. Он кажется таким чужим. Странным. Резким. Эта загадочная резкость во всём нём: в почти что чёрных волосах, росчерками падающих на лицо, худобе, которой даже он позавидовал, неряшливой футболке, из-за размеров которой он лишь ещё тощее и острее, хитроватом взгляде, воровато цепляющимся за предметы в комнате. Остаться с ним на целую ночь… Псих на то и Псих. Он не договаривает. Он не доверяет… Да и кто они друг другу? Просто двое: один курит, задымляя комнату, второй терпеливо дышит. Соседи. Да какое — сожители, это слово более холодное. Подходящее, он бы добавил. Притихшие в ожидании страха люди. Курит. А запить-то есть чем? Разве что кофе из кружки на столе — остывший и противный. Остаётся лишь мысленно спрашивать. «Парень, ты давно здесь? Полгода, помню, ты говорил. Ты боишься? Стынет кровь, когда слышишь эти перешёптывания? Ты человек? Сидишь недвижно, словно прирос. Что думаешь об этой ночи? Я вот тоже думаю, что дерьмо. У тебя и у меня сходятся мысли. На этом только?» — Так всё же, — Куплинов отстраняет сигарету от губ, — что это было? Я помню, ты с кем-то разговаривал. Это не могло мне послышаться. Парень делает то, что всякий раз приводило Диму в необычное состояние оцепенения. Для этого ему не нужно особых фокусов — стоит поднять глаза и уцепиться — именно «уцепиться» — ими за его глаза, и всё, конец логическим умозаключениям. Один вопрос в голове, и он смутный, необдуманный. «Что с тобой?» Голубые. Светло-голубые. С хитринкой. С недоверием. Нечеловеческие и одновременно человечные. Такие… светящиеся. Несмотря на то, что вокруг темно. Дима едва может увидеть свои руки в этой темноте. Они сидят под окном, и на лицо Карпова падают тени занавесок. Косые и ненужные. Куплинов поспешно отводит собственный взгляд, точно отвлекаясь на сигарету. Батареи холодные. По паркету чуть ощутимо ползёт сквозняк. — Мне нравится, что кто-то не знает, что здесь происходит, — становится страшно, что он нарушает тишину. — Что хоть кто-то здесь нормальный. — Считаешь меня зверушкой в банке? — Куплинов снова выдыхает и ухмыляется. — Которую надо хранить на полочке и любоваться? Тени на лице напротив меняются. Смешок. — Возможно. — Говори, — твёрдо, в кои-то веки твёрдо произносит Дима, выпрямляясь и вставляя сигарету меж зуб. Ему не смешно. — Почему ты не хочешь рассказать мне? Тот помалкивает, всё так же сидя, сложив ноги по-турецки и упираясь боком и плечом в батарею, и лишь глаза его интересно бликуют, меняясь, изучая. Насмешливо наблюдая. — Ты любишь курить? — спрашивает он. — Ну… Да? — оторопело отзывается Дима, вновь пригубливая. — Нет, не любишь. Тебе нравится процесс. Ритуал. Осознание того, что ты делаешь что-то особенное. А на самом деле тебя тошнит от этого отвратного привкуса во рту. Куплинов приподнимает бровь. Псих улыбается. — Жвачка. В магазине ты подложил на кассу жвачку. — Просто не люблю, когда табаком пахнет… — Это не любят женщины. Ты женщина? Или рядом с тобой женщина? — опять смешок. — К чему ты? — проигнорировав последнюю издёвку, интересуется Дима. — Курение — это привычка. Таким образом, куря, ты успокаиваешься, как будто бы долбанная сигарета спасёт твои нервы или наладит жизнь. А это не так. Куплинов молчаливо крутит в пальцах сигарету, почти кончившуюся. — Ты следуешь привычке. Огораживаешься от проблем. Я поступаю так же. — То есть ты решил, что, узнай я правду о квартире, начнутся проблемы? — Я решил, что у тебя начнутся проблемы, — поправляет Карпов. — Но я видел их и слышал. Я и так знаю много. Почему ты не расскажешь мне всё? Наступает тишина. — Ты съедешь раньше, — наконец тихо-тихо говорит юноша и вдруг отводит взгляд. — В смысле? — мужчина тушит сигарету прямо о паркет - тот, что скрыт кроватью. Никто и не увидит. — Я снова останусь один. С этим. — У тебя есть Нуп. — Нуп та ещё скоти… — Карпов осекается. — Козёл. Подловить решил? Дима тихо смеётся. — Кто он? Твой бойфренд, что ли, а? — Кончай издеваться, сволочь. — И-и? В глазах всё темнее. Ночь. Она близка, наваливается на город покрывалом, скоро и воздуха не станет… — Шнуперн, — внезапно выдаёт Псих, так быстро, что Дима буквально еле успевает схватить это слово налету. — Его полное имя — Шнуперн. — Что, думаешь, Шнуперн поможет? Пр-редатель… Мерзкий предатель! — Шнуперн тут бессилен, слышишь? — Тот Шнуперн, о котором ты говорил? — ошарашенно спрашивает Куплинов. — Не произноси его имя так часто, ещё объявится… Дима поднимает брови. Псих в ужасе встречается с его взглядом. Мужчина набирает полные лёгкие. — Шну... Парень резко подрывается с места, кидаясь на него и накрывая ладонью его губы, однако, не рассчитав, валит его на пол: — Я сказал: не произноси его имя, — шипит, злостно глядя сверху вниз. — Попему? — Дима предпринимает попытку вырваться из-под него. — Потому что ты не должен его видеть. Уяснил? Дима с вызовом смотрит в ответ. — Мужик, я могу пролежать на тебе хоть всю ночь, — Псих немного шевелится, устраиваясь поудобнее и продолжая зажимать рот Куплинова. — Лучше говори честно, ты уяснил или да? Тот опускает, поднимает глаза, рассерженно оглядывая злоебучего соседа. Осторожно сгибает колено и, неожиданно для парня, впечатывает его ему в живот. — Ауч! — Карпов, отпрянув, теряется в темноте. — Запрещённый приём! — Запрещённым он бы был, если бы я тебе ниже вмазал, — отползая подальше и поднимаясь на ноги, Дима невольно натыкается взглядом на окно. Остолбенивает. — Эй, посмотри… — шепчет тише обычного, пригибаясь. Кто-то перевёл стрелки часов? Когда успело так потемнеть? Чернота тычится в стекло, облизывает его, подчиняет комнату своей сущности. Темно. Слепо. И ни одной лампочки… Скрип половиц. Шаг. Шаг. Вновь скрип. Дима не может сдвинуться ни вправо, ни влево, ни вперёд, ни назад. Страшно. Тишина. А позади, неожиданно, повторяется скрип… Что-то мимолётно подскакивает перед ним, и слышится шорох штор. — Тихо, — шёпот совсем рядом. Дима и не думает шуметь. Его попросту нет. Растворился в темноте. Потерялся. Он не знает точно, где что — кровать, стол, стул, окно. Сердце колотится по рёбрам, и это всё, в чём он уверен. — Что нам делать? — силой воли выдавливает он из себя, понимая, что нельзя оставаться просто так. — Ничего. Стоять на месте, — доносится до него будто издалека, перемешивая мысли. Стоит. Дышит ровно — пытается, по крайней мере. Лёгкие словно расправляются, становятся такими широкими и большими, что едва умещаются в груди. В какой-то момент меняется абсолютно всё. Кровь в венах вязнет. Пульсирует. Виски давит. Голова пуста, в ней звенит лишь страх неизвестности. Темнота поглощает глазные яблоки, ест их, разъедает. Он чувствует себя слепым, неуклюжим, маленьким, как точка, оставленная тонким пером на огромном полотне. Несуществующим. Его обволакивает. Скрип. Скрип. Гулкий стук. — Господи… — это Псих? Его голос дрожит. Медлительный, сторожный скрип. Будто что-то неторопливо катится, тягучее, нерасторопное по своей натуре… Он осторожно шагает вперёд. Руки поверхностно касаются чего-то гладкого и твёрдого. Щекоча пальцами, перетекают дальше — к пушистому, волокнистому… — Я чувствую, — произносит Дима негромко, — что-то. — Убери. Не трогай их. — Их?! — глаза Куплинова распахиваются, но он по-прежнему ничего не видит. Его пальцы утопают в мягкой шерсти. Приятной. Отросшей. Горячей… — Господи, пожалуйста, Господи… — яростно шепчут прямиком перед ним, в черноте, но он не видит. Шерсть вдруг исчезает, и руке становится пусто и холодно. С другой стороны слышится шорох. Звук, точно что-то заводят: крошечный, ручной механизм. Дыхание напротив учащается, спотыкается, хнычет. Что-то скребётся о дверь. Настойчиво, но неторопливо: оттягивает, проезжаясь зубрилами медленно и томно. Внезапная мысль ударяется в голову: опухшая человеческая рука, рука утопленника, венозная и склизкая, колобродит вдоль порога. — Нельзя стоять, — он говорит, но впустую. Его голоса нет. Его не услышат. — Пожалуйста, хватит… — скулёж на уровне его пояса. Глаза вниз. Темно. Пусто. — Умоляю, прекратите, пожалуйста, пожалуйста… Опускается на колени, веки распахнуты. Есть надежда, что он увидит что-нибудь. Сердцебиение подступает к горлу. Что-то тёплое. Близко. Протянуть руку… «Апрельские ливни» «Добавь брому в воду» Вдох, выдох. С трудом различимый всхлип. Слабый удар о паркет. Неразборчивый шёпот. Стук позади. Дима оборачивается, а до его плеча вдруг дотрагиваются. — Подушка, — слышит он у своего уха странный, отдалённый и близкий, неестественно ровный голос. — Один. Он окончательно садится на пол, слепой и напуганный. Слух и осязание, большего не дано. Обоняние, но оно не приносит пользы. Он ощущает, что рядом с ним кто-то есть, не только Псих. Оно рябит в крупинках темноты. Приближается и смотрит на него с любопытством. Чуть вытяни руку и коснёшься. Нужна идея. Осенение. Нужна… Его руку накрывают холодные-прехолодные пальцы, до того неожиданно, что он вздрагивает и приходит в готовность бежать без оглядки. Но он сидит. Прислушивается к ощущениям. Пальцы обвивают его, сцепляются до боли, дрожат. Он легонько тянет руку на себя, но они перехватывают и сдавливают теперь его запястье. Отчаянно. В надежде. — П-пожалуйста… — сдавленно просят слабым голосом. Куплинов задирает голову, услышав нечто под потолком. Но быстро спохватывается: он ведь не видит. Ничего. Нигде. — Тшшш… — он пододвигается к Карпову, надеясь, что это вообще он. — Надо бежать, — говорит. — Пожал-луйста… — Чёрт, в окно никак… — рассуждает Дима в панике, — слишком высоко. Надо как-то успеть выбежать… Но как… — Пожалуйста, пожалуйста… — Успокойся, — с неким удивлением произносит мужчина, поворачиваясь примерно туда, где должно быть лицо Психа. — Что «пожалуйста»? — Пожалуйста, обнимите меня… — совсем не своим, со страхом и слезами голосом бормочет тот, и его руки трясутся, словно он вот-вот свихнётся. Дима не понимает, откуда, но он знает эти нотки. Сумасшествия. Боли. Безумия. Карпов выдыхает крошечными, частыми выдохами, впившись в его несчастную руку так, будто, если отпустит, случится страшное. Глотает солёную муть. Дрожит. Умоляет. На «Вы». Куплинову кажется, ещё немного, самую малость, и он сам будет биться в таком состоянии. Чернота обволакивает и доводит до помрачения ума. Он не в силах мыслить с кристальной ясностью. Не может найти выход. Со смятением приняв это решение, аккуратно проскальзывает рукой на спину парня и приближает его к себе. Тот дышит порывисто и щекотно. Вцепляется пальцами в его рубашку. Трясётся. Дима обводит невидящими глазами пространство. Черно. А он сидит: с разведёнными, согнутыми ногами, меж которых — крепко вжавшийся в него Карпов, и прилипший спиной к кровати, единственной опоре. Тишина, редко нарушаемая стуками и скрипом, шебуршится в ушах, тепло, исходящее от лица и тела Психа, слегка — на одну миллиардную — успокаивает, сквозняк отрезвляет. «Нашёлся Анимус…» «Лексей, Лексей, Лексей, Лексей!» «Искра, буря, безумие…» «Тесно!!!» Он сойдёт с ума. Скоро. С Психом. — Есть варианты? — он чуть наклоняет голову, пытаясь взглянуть туда, где у парня глаза, но снова видит только темноту. Тот лопочет что-то непонятное и странное. — Чёрт. «Черти не помогут, не помогут!» «Сосредоточься на чём-то одном. Не обращай внимания, — Куплинов жмурится, но в голове шумно и безумно громко. — На чём-то одном, Куплинов!» На чём?! «Чувствуешь? — снова этот тихий и очень глухой голосок. — Вдох и выдох, вдох и выдох, они греют тебя, твоё плечо…» Дима выдыхает, ощущая такой же порывистый, жгущий выдох на своём плече через ткань рубашки. Вдох. Главное — дышать. Выдох. Вдох. Выдох… «Продолжай. Ты смышлёней. Ты не погрязнешь.» В какой-то момент окружение и правда начинает уплывать, становясь густой, обтекающей его водой. Вдох. «Не позволяй вопросам греметь в голове. Не вслушивайся в журчание того, что вокруг. Слушай дыхание.» Мурашки по коже. Тепло. Выдох. Вдох… «Ты должен уснуть. Вы должны уснуть. Тогда вы исчезните для них.» Дима чувствует, как к нему, оглаживая скулу, прикасается кто-то. Гладкая, до ужаса холодная ладонь сдавливает его челюсть, заставляя приподнять лицо выше, и грубо, неторопливо гладит. «Не обращай внимания. Не. Обращай. Внимания.» Что-то остро вдавливается в его шею. «Ты должен уснуть.» Не выдерживает. Глаза раскрываются, и Существо с жадностью вгрызается в них своими: одним белёсым и вторым — нормальным, смотря безумно и голодно. Его когти водят узоры выше, под его подбородком, заставляя поднять голову. «Закрой глаза, дурачина!» — громогласно врезается в оба его уха. Жмурится. Ледяное, пропитанное запахом сырья дыхание обдаёт его всего. Существо рядом. Существо голодно. Ему явно есть дело до бьющегося сердца. «Сосредоточься на том, что у тебя под носом, в твоих руках.» «Я не могу…» «Хорошо, тогда он умрёт, как тебе такой расклад?» «Что?!» — пульс частит так быстро, что ему страшно. И вдруг он чувствует — его плечо прекращает обжигать. Тихо. Пусто. «Дыши за него. Может тогда ты сможешь. Считай вдохи и выдохи, Куплинов. Если ты думаешь, что-то, что происходит, несерьёзно и скоро пройдёт, ты ошибаешься. Они сказали: переживите эту ночь. У вас есть все шансы умереть в их лапах…» Упирается затылком в кровать. Вдыхает: судорожно, болезненно, через себя. Псих висит на нём. В обоих смыслах. Отключился? Выдыхает. Присутствие Существа ощущается каждой клеткой. Вдыхает. Выдыхает. «Наконец-то.» Вдох. Выдох. Вдох. Выдох… «Теперь слушай сюда. Всеми силами пытайся заснуть. Мне удастся сдерживать их недолго. Я позабочусь о том, чтобы они не смогли разбудить.» Вдох… Выдох. Вдох… Выдох… «Я помогу.» Темнота обнимает и греет. Ширится в шерстяных, покалывающих объятиях. Вдох и выдох, вдох и выдох… «Вот так…» Напряжение медленно исчезает. Приятная тяжесть чужого тела как одеяло. И о чём он только ду… «Не забудь о том, что я сказал тебе. Спокойной ночи.» Всё раскачивается, как большие качели: туда-сюда, туда-сюда. Темнота под веками лечит глаза. Воздух наполняет грудь полностью, спокойно. Дима вдыхает, выдыхает, исчезает.

**

Пробуждение обваливается на него, точно вода с ледышками: внезапно, больно, холодно. Невообразимо ноет шея, затекла спина, онемели ноги. Нет, пожалуй, это слишком резкое включение в реальность. Веки поднимаются так сложно, будто к ним привязали гири, не иначе. Свет из окна бьёт по глазам — зрачки больно сужаются. Нижняя часть его лица — подбородок, губы, край носа — уткнуты в спутанные волосы. Дима поспешно одёргивается, тотчас получая резь в шее. Чёрт. Сука. Больно. Очень. Ебать, он что… Ебать! — Так, слышь, давай-ка… — не находя точных слов, но ясно зная, чего хочет, Куплинов торопливо ищет пути, чтобы спровадить Психа от себя подальше. И так всю ночь на нём пролежал, блин… Парень сонно, устало ворочается. Поднимая голову, тем самым разгибая шею, кривится. Ага, ну, значит, не один Куплинов страдает. Хорошо. Это радует. — Охереть, — только и говорит Карпов, не в силах полностью раскрыть глаза — свет режет. Дима выдыхает раздражённое «Ай. Да ну тебя.» и с трудом, осторожно отталкивая Психа на пол, встаёт. Тут же садится на постель. Ноги ужасно болят, и при этом он даже не знает, смогут ли они нормально функционировать в дальнейшем. — Ты чё-нибудь помнишь? … — Карпов, не долго думая, вытягивается на паркете, словно собираясь покемарить. — Ты шутишь? — ошалело смотрит на него Дима. — Ну, как бы… — юноша лениво перекатывается набок. — Ай, бля… — Сдурел? — Куплинов нагибается, заглядывая в лицо этому невиданному кошмару в облике человека. — Чувак? — За-е-ба-ло… — он утыкается куда-то в ножки стула, ухватывается за них пальцами, придвигает к себе. — Меня это всё за-е-ба-ло. Дима полустонет-полувоет, опрокидываясь на спину и задевая затылком стену. Блядь! Вздыхает. Трёт ладонями лицо, стирая с него усталость и раздражение. Чёрт, как же ему хочется просто остаться одному! Как всегда. Как раньше. Не видеть и не слышать никого, не нести ответственность за других и не принимать долбанные решения! Он столько сил истратил, столько нервов испортил. Покой! П — о — к — о - й. Неужели так сложно? С этим надо бороться. Слишком сильные перебои в психике. Теряет хватку. Сходит с катушек. Готов из кожи вон лезть, лишь бы эта гадость оставила его. Что-то ужасное грызёт внутри. Он вскоре станет воплощением блуждающего нерва. Объяснения, ему необходимы простые объяснения из человеческих слов. Хватит с него этих интриг и загадок — где его ответы на вопросы? Псих, кончай дрыхнуть, дай ему ответы! — Спишь, что ли? Тишина с пола и тишина в комнате. Только мерное дыхание и посапывание. Он один. Опять. Сука! — Подушка. Один. Проносится в памяти мимолётно, быстро и легко. Его глаза, до того крепко закрытые, открываются. Он вопросительно косится на свою подушку. Приподнимается. Рука медленно добирается до заветного края наволочки. Сдёрнув подушку с её законного места, Дима на миг замирает на полувдохе. Затем, осторожно обернувшись на Психа, берёт то, что под ней было, на руки. С трепетом, этим странным дребезжанием в районе сплетения, открывает немало исписанную, потрепавшуюся кое-где тетрадь в девяносто листов. Первая страница начинается с цифры и одного слова. И Дима сразу понимает всё.

13 декабря.

Садясь поудобнее и приваливаясь к стене, он с не здоровым интересом вчитывается в пляшущие по клеткам строки.