Квартира 14

Это было самое неловкое и натянутое молчание, когда-либо висевшее между Куплиновым и кем-то ещё. Слова вязли, точно их смешивали с желатином, и оставались во рту нелепым вкусом пережёванной жвачки, а круг мыслей мужчины внезапно сузился до одной-единственной, дребезжащей, пугающей. Пёс кружил между ногами Карпова, перебегал дорогу Диме, мешался, в общем, как мог, но ни Куплинов, ни Псих не находили, о чём заговорить. Они вяло шли вперёд, не понимая, зачем, куда, и послеобеденное солнце резало осенними лучами глаза обоим. Дима всё мял руки в карманах, порывался взять сигарету и попытаться закурить тремор в груди, но вскоре, так и не достав пачки, пришёл к выводу, что лучше не стоит. Не поможет. Он только зря переведёт оставшиеся сигареты. Молчание резало. Они друг для друга — абсолютно чужие. Странные. Негибкие. И говорить им не о чем, несмотря даже на то, что случившееся должно было хоть немного расшевелить их. Дима изредка косился на своего соседа. Его голова гудела от воспоминаний последних нескольких дней, количество их превышало обыкновенную норму для него. Он не мог не помнить, то и дело видя маячащую фигуру сбоку. Не мог не видеть, словно снова наяву, закаченные глаза, взбухшие вены, не слышать жуткого унисона голосов, произносимых будто этим же ртом. Куплинов честно старался выбросить из памяти то происшествие, те несколько минут безумия, но ничего не выходило. Воспоминание лишь становилось более резким, как пощёчина. И набредши на него вновь, Дима чувствует, как по коже проносится дрожь. Он сейчас идёт рука об руку — почти — с этим человеком. Человеком ли… Тот ещё вопрос. Безусловно, от Карпова исходит нечто безумное, бледное, колючее, нечто чёрное, но вместе с этим Дима различает проблески… жизни? Как это назвать? Чего-то не до конца охладевшего, продолжающего шевелиться в надежде на ответную улыбку, чего-то доброго и детского в некоторой степени. На ребёнка сие существо, психопат, неуравновешенный мудак мало чем походит внешне, но внутри, наряду с этой странной пустотой… — У тебя есть варианты, куда нам идти, Д…Дим? — тихо спрашивает Куплинов, поворачивая бедовую голову на Психа. Отчего-то на языке заскреблось назвать его Лёшей, но Дима ясно дал себе понять в последний момент: ежели он назовёт его так, он непременно спалится, что читал его дневник. «Лёша» — такое хорошее имя. И оно настолько не подходит под видок Карпова, как если бы самого Куплинова звали, скажем, Женей. Совершенно разные восприятия. — Нет, — вздыхает Псих себе под нос. Диме хочется наконец позволить себе сесть прямо на асфальт. Обрушиться на него, на колени, да побольней. Сделать, как ребёнку, не знающему, что делать. — Блядь, — он резко вкопывается в землю, опуская лицо. Он устал. Он не видит дальше своей вытянутой руки. Его штормит, а тело ломит от крайне комканой позы сна. У него не осталось надежды закончить работу, благо, предпоследний файл ему успелось отослать, не осталось дома, чемодана чтобы съебаться из этой гундящей в уши Москвы, кончается хлипкая сдержанность, чтобы не начать поливать матом своего соседа, нет, как назло, мобильника, чтобы позвонить и высказать все прекрасные слова квартиродательнице, сука, виноватой в том, что эта командировка — самая ужасная, отвратительная командировка в его жизни. Кричать. Ему хочется кричать. Узкая спина Карпова рассутулилась, а сам парень притормозил, не оборачивая головы. Дима замечает это спустя два мгновения, как тяжело пропускает через лёгкие воздух: уставший. Ощущение, будто все эти несколько дней прошлись по нему. — Ты идёшь? — только и роняет Псих, косясь назад. «Соберись, ты же мужик! — эту фразу он слышал несчётное количество раз в свою сторону, часто от себя, часто от других, и она приелась, стала обыденностью. Но он не в силах отодрать подошвы от асфальта и идти дальше. — Замечательно. Тони». Куплинов распрямляет плечи, поднимает подбородок, глядя на соседа. Мнимое спокойствие? Словно его ничего не задевает? Да будет так. — Ага, — и заставляет ноги двигаться. Он никогда раньше не чувствовал за собой такой слабости. Отчаяние и неумолимая боль подкрадываются к нему, он видит это, ощущает кожей и не может противиться. — Сейчас мы в такой ситуации, что пора бы прекратить шифроваться и строить из себя недотрогу, слышишь? — ровняясь с парнем, произносит Куплинов серьёзным, вдумчивым голосом, не принимающим ответа «нет». — Надо приложить все силы, чтобы понять, что происходит и как с этим бороться. — Допустим. Но я уже пытался, и поверь, это ни к чему не привело, — спокойно отвечает Псих. — Не надо тут ничего говорить, — перебивает Дима, — ты действовал в одиночку и не так, как надо. Для начала нужно понять, откуда оно взялось. — Из Страны Оз, блядь. — Я не шутить собираюсь. Во-первых, наша соседка. Это что, получается, она умеет молодиться? — Ты ещё скажи, что она ведьма. Рыжая, как-никак, — угол губ Карпова насмешливо вздёргивается. — После всего случившегося… Я не удивлюсь, если это правда, — Дима сглатывает. — И во-вторых: почему эта хрень происходит исключительно в пределах дома?.. Псих жмёт плечами, кутаясь в куртку: набегает ветер. Бросив взгляд на задумавшегося соседа, он неуверенно, потупив глаза, говорит: — Нуп… он много рассказывал. Про сущностей, про «ту сторону»… Мне мало понятно из всего, что он порой говорит. Но он сказал, что придёт время, и я смогу понять. Хоть его слова и звучат, как бред. Куплинов замедляет, замедляет шаг, постепенно меняясь в лице. — Что ты сказал? «Бред»? — отвлечённо спрашивает он с чуть маниакальным блеском в глазах. — Да, — отвечает Лёша. — Твою мать! Точно! — пёс у ног Димы вздрагивает, поднимая уши, но Куплинову всё равно, он с видом гения-открывателя бросается к Джесу, хватая его за узкие плечи. — «Тихий дом химиков»! — Мужчина, отойдите от меня, иначе буду звать милицию, — полушутя, полуприказывая на полном серьёзе, проговаривает летсплейщик, легонько отстраняя руки Димы. — Если раньше дом принадлежал химической лаборатории, вполне возможно, что стены хранят в себе галлюциногены! — жарко продолжает Куплинов. — А если это так, то мы не связаны ни с каким потусторонним миром, это всего лишь глюки, понимаешь? Голоса, видения, монстры… Тот же Шнуперн! Это объясняет, почему мы не видим этого на улице! — Боюсь тебя разочаровывать, но… — Лёша криво улыбается, глядя ему в глаза. Предельно аккуратно стряхивает одну ладонь с себя. Куплинов недоуменно хмурится. — Если бы это были галлюцинации, физических доказательств присутствия чего-либо в квартире не было бы. — В каком смысле? — Дима нервно подёргивает кадыком. Ещё одна версия — и та насмарку, какого чёрта… — Я не мог сделать этого сам, — стаскивая с плеча куртку, а затем оттягивая ворот свитера, произносит Карпов. Рывком, внимательно следя за реакцией Куплинова, он перекашивает воротник, открывая белую кожу шейного изгиба, плеча, ключицы — и Дима видит их. Пятна. Кое-какие из них пожелтели, другие — синюшны, с багровым оттенком, третьи — с полузажившими, пересекающими ключичную кость царапинами. — Самое интересное, что я не чувствую, как они появляются, — Джес поджимает губы, просверливая его взглядом. Дима молчит и ходит глазами по синякам и ссадинам. Как он мог забыть — о них была запись в дневнике. — Только на плечах и шее? — тихо спрашивает он. Карпов, невесело усмехнувшись, мотает головой и возвращает ворот и куртку в прежнее положение. — Ещё здесь, — трогает себя в районе рёбер, — здесь, — спускается пальцами к боку, — здесь, — к бедру, — и здесь, — наклоняется, перехватывая ладонью коленку. — И ещё: однажды эти твари разбили банку. Куплинов вопросительно наклоняет голову. — Варенье, — поясняет Псих. — Размазали его по стене. А я надеялся порадовать себя в кои-то веки… И Дима не знает, смешно ему от детскости соседа, страшно ли от узнанного: он молча стоит напротив него, оглядывая, будто представляя, насколько ужасными могут быть разливы крови на тощем теле под одеждой. — А часто… — во рту пересыхает. Он берёт себя в руки. — Часто у тебя бывают те состояния? Ну… — Ты про то, что я луначу? — недоверчиво вставляет Джес. — Нет… — А. Нет, нечасто. Всего два раза было, вот. А меж тем у Димы перед глазами стоит: вены на шее, белый рот, острые костяшки, трясущееся в психическом танце тело… — Как это было? — глухо спрашивает он, не зная, ответит Псих, промолчит, пошлёт или отшутится. И тот выбирает второе.

**

— Странно так, — опуская глаза под ноги, на рассыпчатый грунт, бормочет Дима. — Дети. — А разве в детях есть что-то странное? — непринуждённо отзывается Карпов, тоже окидывая взглядом детскую площадку, лежащую у них на пути. Пути в никуда. — Нет, просто они… такие счастливые. Бегают, кружатся, кричат, играют. Чувствуешь себя стариком рядом с ними, — Куплинов хмыкает. Дети сгрудились у края площадки, громко разговаривают, кто с кем, вроде и по два человека, а вроде и все вместе, единым целым. Сидят на земле, прыгают, переминаются с ноги на ногу, возятся и выглядят так, словно ничего им не интересно, кроме радостного щебетания. — А тебе сколько? — находит его глазами Псих. — Двадцать восемь. — О, а мне двадцать два. «Знаю» — думает Дима. «Малявка» — усмехается он вслух. — Смотри, а качели-то свободны. Хочешь? — хитро улыбается Карпов, и, улыбаясь в ответ, Дима думает, что в этот момент он — Лёша. — Мне же не двенадцать. — Ну и катись ты, а я хочу! Это слишком странно. Странно до того, что больно и хочется вырваться, извиваясь, но одновременно любишь каждую мелочь, вдох, пойманное слово. Он не помнит, как побежал следом и налетел на качели, а на соседнее прилетел Карпов. Не помнит, из-за чего расхохотался: ему же весело? Не помнит и не желает копаться. Неужели человек, от болота которого тошно, умеет быть счастливым? Неужели парень с лицом Пьеро умеет улыбаться и выдыхать смех? — Давай кто выше раскачается? — Идиот! — Почему? — Потому что и так ясно, что я! Когда он в последний раз садился на качели? Год, три, пять лет назад? Разве что забавы ради, будучи нетрезвым. А таковым он старался не быть — он ответственен, сигареты помогут в случае чего. Необъяснимый азарт разгоняется в крови, и он, не сдерживая расползающейся улыбки и хохота, поднимающегося из лёгких, отталкивается от земли, не обращая внимания на очевидно заинтересовавшихся подобным поворотом событий детей, и подаётся корпусом вперёд, назад, набирая скорость и высоту. Похожий на слегка истеричный смех Карпова доносится слева, и краем глаза Дима видит, что тот не отстаёт. Ну уж нет! Терьер, бегая и увиливая от их ног, лает и виляет хвостом. Его пасть растягивается так, будто он улыбается всеми зубами. Куплинов, иронично подняв брови, тут же сводит их и делает два особенно низких наклона, вырываясь в этой детской гонке первым. Воздух скользит по ушам, холодные поручни холодят ладони. Псих, матерясь и серьёзно удерживая смех, пытается его догнать. И только в этот момент Дима бросает взгляд на кучку ребятни у песочницы. Их удивлённые глаза устремлены на них, двух взрослых парней, как ни в чём не бывало раскачивающихся вперёд-назад на поскрипывающих качелях, пса, тявкающего рядом, и перешёптывания вперемешку с хихиканьями долетают до Куплинова неразборчивым птичьим шелестом. Ха! Псих улыбается, подавшись уже набранной скорости, и улыбка на его лице выглядит… Дима чувствует, как что-то внутри него скручивается — в желудке ли, под ним, в горле ли, сразу везде. Кожа на лице Карпова тонкая, почти белая, кости под ней — острые, губы — красные и сплошь тресканные, и улыбаются так живо, резво, а глаза — бледно-голубые, смотрят вперёд, на приближающиеся и отдаляющиеся по мере качки деревья и окна дома. Тёмные волосы засаленными патлами трогают подбородок, попадают то в рот, то в глаза, руки вцепились в качели. Психи бывают разные, думает Дима. И этот чудик… Скорее всего, не такой, каких видно в больницах на обшарпанных койках в сплошных перевязках. У обычных психов глаза тусклые и отупевшие от таблеток. У этого — слишком живые и хитрые. Обычные психи зациклены, бритоголовы, бьются в углу. Этот бился в истерике у него в руках на днях, да, но совсем не похож на жителей палат. Вот только чем… Со временем Дима понимает, что в его ушах начало звенеть. Сперва это тихий, практически неуловимый звон, однако он повышается и уже режет голову изнутри. Желудок резко тянет, на глаза наваливаются мутные слёзы. Не имея никакой возможности остановить раскачивание, он продолжает подлетать и приспускаться к земле, снова подлетать, и терпит — но что? Небо смазывается с краем крыш, деревья точно расплавляются, становясь кривыми и тонкими, на языке проступает оскомина. Он жмурит и снова открывает глаза. Деревья отдаляются и вновь начинают приближаться, как вдруг — раз, и зрение обрывается. Он распахивает веки шире, крутящимся взглядом обводя пульсирующую темноту, постепенно отбеляющуюся, сильнее стискивает кулаки, и внезапно понимает, что ногти впиваются непосредственно в ладони, а поручней нет. Испарина покрывает лоб. Рот враз пересыхает, и связки чересчур стянуты — крик не прозвучит, даже если он очень постарается. Качка стихает и исчезает.

**

— Собери с глаз черноту, иначе ничего не увидишь. Голос прорывается в его сознание настойчиво, уже с две минуты, а он плавает в пространстве, не понимая, не ощущая, не умея произнести ни звука. — Мы внутри твоей головы, если можно так сказать. У меня нет пристанища. Тут всё — моя нора. Раскрой веки наконец. Понимаю, это место ощущается иначе, чем тот мир, где ты живёшь, но нам необходимо переговорить с глазу на глаз. — Хорошо… Хорошо, — хрипло, тихо продирается через его горло, глаза усилием, точно к векам пришили магниты, поднимаются, но видят лишь мутный туман, точно пристающий к стеклу. Сфокусировав взгляд, Куплинов крупно вздрагивает. Псих не врал в своём ежедневнике. — Схожу с ума, — выдавливает он, протирая глаза пальцами. — Все так думают, — Шнуперн поджимает усы, садится… в воздух. Стульев нет. — Устраивайся поудобней, есть важный разговор. И пожалуйста, держи себя в руках. Никаких лишних вопросов, неверия и прочего. Дима недоверчиво сгибает колени, ожидая в любой момент упасть, но вместо этого происходит невообразимое: пространство густеет, с точностью подстраиваясь под его тело, и он, проваливаясь в него, ощущает, что твёрдо держится над поверхностью пола. — Спешу сразу расставить все точки над «i», — существо всматривается в него своими чёрными, глубокими глазами, перепрошивая взглядом, утягивая. — Ты не впадаешь в безумие, ты просто попал не в тот слой мира, к которому привык. Здесь всё преследует несколько иные правила. Мужчина, нервно подёргнув головой, слушает. — Одно дело, что этим мирам лучше не пересекаться напрямую. Люди не должны видеть нас — мы не должны мешать людям, условия просты. Но ты, как человек, насколько я вижу, с хорошо работающей логикой, понимаешь, что таким тварям, как тёмные, далеко до соблюдения каких-то там правил. «Подумаешь, они не для нас писаны, а для дураков» — они рассуждают именно так. Нам нравятся человеческие эмоции. Они подпитывают нашу суть, делают существование не таким серым и однообразным. Уже и не вспомнишь то время, когда мы не вмешивались в жизнь людей, — наш быт теперь неотделим от вашего. Вы создали для нас целые дома с наживой, этакую столовую. Я про психбольницы. Мало того, что многие из нас сумели прицепиться к вашим сознаниям, так вы продолжаете «перчить» и «сластить» нам пищу, усугубляя состояние несчастных и создавая непрекратимый водоворот страданий. Человеческий страх — самая сильная, насыщенная, вкусная пища для таких, как мы. Но больные психически постепенно надоедают. Это всё равно, что если бы ты каждый день, неделями, месяцами ел вермишель — вкус теряется. Люди в стенах больниц — смирившиеся. Их разум давно закостенел от препаратов, что им колют. Они больше не дают той энергии, они боятся и отдают свой страх по привычке, почти не борются. Потому что знают, что лучше для них не будет, и они умрут в своих койках. Гораздо большее наслаждение — свести кого-то с ума. Получить отдачу. Сопротивление. Пока ты будешь питаться страхом, пища будет синтезировать другие, не менее вкусные добавки: сомнения, непонимание, самокопание, злость и рвение убежать. Интересней же котам играть с живой мышкой, чем с полудохлой? — Но почему ты сказал, что это призраки «прошлого»? — Дима послушно держится, не впадая в шок, не задавая лишних вопросов. Шнуперн вздыхает, подбирая слова. — Чаще всего мы находим кого-то, у кого есть такое прошлое, какое мешает жить в настоящем. Не буду говорить, что с твоим соседом, но у него однозначно есть то, что делает ему больно и о чём он жалеет, что хочет переделать. Человек, с которым тебе выдалось счастье жить, вообще представляет отдельный случай. Не сказать, что таких мало, но… Он выделяется. Взгляни: нельзя назвать его уродом. Уроды выходят на улицу по ночам, уродов никогда не любят. Как урод тебе говорю. А он? Он, любя играть с собой, своими эмоциями, взял и позволил им завести себя в чёрную комнату. Он предоставил им шанс запереть дверь. И он мечется внутри живучим мышом, не подозревая, какое удовольствие доставляет. — Так вот, что значил его сон, — невольно перебивает Дима, и глаза его горят. — Правильно. Со временем ему стало привычно жить в темноте: он приспособился и натаскал себя на определённые действия, которые, якобы, помогали жить. Что он сказал тебе в первый день, когда вы оба ночевали в его спальне? — Что пока дверь закрыта, голоса не смогут добраться до нас. — Сладкая, милая ложь. И «голоса» позволили ему придумать это. Нет ничего более привлекательного, чем запах пекущейся выпечки. — Звучит, как будто… — Куплинов осекается. — Как будто бред, — продолжает за него Шнуперн, и кажется, сложно усов его легонько касается улыбка. — Но… Хорошо. Допустим, это не бред. Почему «мы»? Ты один из…? — Я, как бы правильней сформулировать… вегетарианец, — существо как-то затихает, точно задумываясь, но уже через миг одёргивает себя и снова встречается ясными глазами с глазами мужчины. — Неважно. Не моё прошлое на данный момент имеет значение. — А чьё? — Дима сосредоточенно смотрит в ответ. — Его? — Ваше. Куплинов приподнимает бровь, чуть наклоняя голову. — У нас нет прошлого. Я узнал этого парня буквально на этой неделе, — произносит он внимательно. — Как я и думал, — вдыхает Нуп, и свисающие над местом, где должны быть его брови, патлы шевелятся, словно он с сожалением изгибает их. — Люди редко запоминают счастливые моменты жизни. Особенно, если они отдаляются от них во временном промежутке… — Что это значит? О чём ты? — Дима подаётся вперёд. Шнуперн, шмыгнув носом, хрипло выдыхает, уводя взгляд в сторону. Его глаза запыляются дымкой — он словно видит то, чего не дано видеть человеку. — Двухтысячный год, перепутье, — неожиданно начинает он задумчивым тоном, пребывая всё ещё в раздумьях. — Тебе было шестнадцать лет. Со своим отцом ты приехал в гости к дяде и тёте, и тебе не сиделось дома. Ты вообще был резвым малым, да. Тебя отпустили, это был последний день, и вечером тебе и твоему отцу надо было отправляться обратно, домой. Помнишь? Вспоминаешь? — Помню, что… — Дима нахмурился, опуская взгляд в невидимый пол и старательно погружаясь в память. — Помню, что сказали далеко не уходить. — Бесполезное воспоминание, — махает рукой (лапой?) Шнуперн и настолько пристально всматривается в Куплинова, что тот, ощутив взгляд, поднимает глаза. — Гуляя, ты встретил мальчишку. Ему было десять: тёмно-русые волосы, бледноватый, щуплый, играл неподалёку от ржавых качелей, не то камушки собирал, не то листья. Помнишь его? Дима мнётся: он не помнит. — Занятно, а вы неплохо общались, несмотря на разницу в возрасте… — существо почесало подбородок (где он, по крайней мере, мог находиться). — Возможно, слишком мало вам было дано времени, чтобы узнать друг друга получше и запомнить. — Запомнить что? — А я думал, ты умеешь сопоставлять информацию. Гляди: тут всё штырёк к штырьку подходит да складывается. Куплинов резко распрямляется и впивается распахнутыми глазами в Шнуперна. — Не может быть, — он жёстко проговаривает это, в то время как Нуп качает лохматой головой и негромко прицокивает. — Жизнь — непредсказуемая штука, мой друг. — Но это не мог быть он! — внезапно громко выдаёт Дима. — А что мешает тебе думать обратное? — Шнуперн наклоняется, проезжаясь длинными лохмотьями шерсти по полу. — Что, слишком не такой тот парень, которого ты видишь сейчас? Глубоководные глаза существа втягивают в воронку: верчащуюся, бесконечную. Зашедшееся от осознаваемого сердце бухает по рёбрам, частит, а Дима неожиданно утихает, смотря в огромные, закрывающие белок зрачки. Холодные. Умные. Осознанные. — Да, — выдохом отвечает он и не может сказать другого. — Я не собираюсь показывать тебе тот день, — проговаривает Нуп медленно, обдумывая каждое слово, — это может плохо сказаться. Вспомни сам. Покопайся в голове и непременно вытянешь нужную удочку. Дима, не двигаясь, смотрит на существо, и в мыслях у него — абсолют пустоты. В ушах — тишина. На коже будто мягкий ворс воды. Вдруг раздаётся смех. Детский. Чистый. Эхом отражается о мутные стенки. Мужчина вздрагивает. — Молодец, — хвалит существо, но Дима не понимает, за что. — Ты знаешь, что нужно делать. — Нет, я ничего не знаю! — Куплинов резко чувствует, как эфимерно происходящее, как уменьшается Шнуперн и как пропадает ощущение невесомости, точно уходит этот мир, эта странная комната без мебели, и всё тускнеет, пропадая. — Умный мальчишка, — лапа приближается к его плечу и треплет рубашку. — Помни одно слово: свет. — Свет? Свет за шторами? — хватается Дима за остатки видения, но Нуп лишь качает головой и мягко щетинится. — Молодец, знаешь нужное. На чём мы остановились? Ах да, ты набрал высоту… За желудок будто ухватились острым крюком и без предупреждения дёрнули, пришибливая на место, к твёрдой, неустойчивой доске, и он едва не валится, вовремя вцепляясь в поручень обеими руками. Подлетающие деревья приближаются столь быстро, сколь резко отдаляются, и он осознаёт: он снова на качелях.