Квартира 14

— Эй, Дим? — слышится сбоку, но не обеспокоенно, как ожидал Куплинов, а со смешком, с придыханием. — А? — рассеянно поворачивает он голову, позволяя качке нести его вперёд-назад, постепенно замедляясь, и отмаргивается. Псих нисколько не изменился: тот же парень, что был за миг, как его швырнуло неизвестно куда. На худом лице — улыбка, обнажившая зубы, те же бледные глаза. По земле топчется пёс, высунув язык, в дальнем углу старой площадки болтают дети. Ничего не поменялось, словно разница во времени от того момента, как он отключился, до того, как вновь очнулся, составляла всего секунда. И Дима через открытый рот вдыхает отрезвляющий воздух: его сердце раздаётся в ушах, к щекам точно лёд приложили, язык увеличился и неповоротлив до чего-либо более членораздельного. — Ты как-то странно позеленел, вот я и спрашиваю: ты в порядке? — улыбаясь, спрашивает Карпов, раскачиваясь. — Или старость-нерадость уже берёт своё? — Да пошёл ты, — негромко бросает Дима и присползает пониже, чтобы остановиться и привести дыхание в норму. Пёс налетает на него, цепляясь в джинсы лапами и вскарабкиваясь под ласку ладоней, на что и Псих прыскает, и дети заинтересованно вытаращиваются. Куплинов отвлечёно выдавливает улыбку, ловя пальцами фыркающий чёрный нос, и облокачивается лопатками на спинку качелей поудобнее, запрокидывая голову к небу. Собачий вес больновасто упирается ему в рёбра, но он терпит. Шнуперн. Существо с глубокими тёмными глазами, сухой, скрученной в отдельные патлы шерстью и хриплым, сломленным голосом. Он сквозит в его мыслях, настойчиво бьётся, из-за чего он не в силах успокоиться, угомонить звон стекла в сознании. Дима мычит. Разбухающее неверие увеличивается с каждой секундой, уже распирая ему грудь. — Дядя, а это твоя собака? — детский голос отвлекает его от омута, развалившегося над головой, и он несколько секунд молча смотрит на подошедшую девочку, прежде чем собраться ответить. — Нет, это его собака, — желая скинуть прицел внимания на Карпова, отмахивается Куплинов, меняя положение на качелях и усаживаясь поровней. Теперь пёс елозит по коленям, махает помелом и громко дышит через пасть. Задумчиво моргая, девочка сосёт губу и перекидывает взгляд с Димы на Психа, с Психа на Федю, будто решает важный вопрос. Карпов же поднимает брови и останавливается, глядя на Куплинова с немым: «Оборзел?». Остальные дети наблюдают с изначальной позиции за самой храброй своей подругой. — Почему он тогда ластится к тебе, — произнесла она, — а не к нему? — Дево… — очевидно, Карпова так и подмасливает сказать что-нибудь едкое, и Куплинов, жалея детскую психику и не будучи настолько мудаком, перебивает его. — Ну так это, она наша общая, — поясняет он. — Хочешь погладить? Улыбка озаряет девчачье лицо, и пухлая ладошка тянется к Феде: сперва осторожно, а потом уже смело, и треплет топорщащиеся уши. Псих так тихо оказывается рядом, вставая над Димой, что тот незаметно вздрагивает и тут же поднимает к нему взгляд. Губы «уточкой», бледно-голубые глаза смотрят на девочку и собаку, рука преспокойно обхватывает поручень качелей. При виде последнего у Куплинова вспыхивает весьма возможная расстановка дальнейших событий: захоти Псих избавиться от кажущейся ему назойливой девчушки, и он без задней мысли толкнёт качели. Однако и ту привлекает появление «хозяина» пса: она отвлекается, разглядывает Джеса с любопытством и вдруг выдаёт: — А почему у тебя такие зрачки большие? Куплинов в удивлении хлопает глазами, поворачиваясь на соседа. Тот стоит не менее озадаченный. — Что? — только и спрашивает парень. — И кожа бледная, и синяки, — добавляет она, искренне и недоуменно разглядывая Карпова своими огромными, зелёными глазёнками. Дима сдавленно смеётся. Джесус невозмутимо, скорее ища, что ответить, стоит и, по всей видимости, возобновляет в памяти последний раз, когда смотрелся в зеркало. А девочка не уходит: настырно ждёт ответа, взволнованно даже. — Ну, дело в том, что я употребляю, — раздумчиво проговаривает Псих, чем заставляет Куплинова окончательно разразиться (нервным?) смехом и чуть не уронить с ног пса. Однако девочка не в восторге от ответа. Бровка поползла на лоб, ресницы хлопают. Она явно не совсем представляет, что значит «употреблять». — Ну, наркоманю я, — растолковывает ей Лёша. И глаза девочки округляются. И она стоит у качелей ещё недолго. И она бежит, издав крик. Ладонь Куплинова прилипает к лицу. В следующую минуту с площадки с громким верещанием исчезают все дети. Тихий, похожий на отдалённый шелест смех Психа касается макушки Димы — он опустился лицом в его волосы, скрючившись от верно подступающего хохота. Изгибаясь, уворачиваясь от парня, Куплинов матерится.

**

От ветра, забивающегося в слишком маленький капюшон куртки, не скрыться. Не избежать скользящих по лицу и рукам потоков, будто сдувающих ненужное и грязное, налипшее. Улицы с темнотой пустеют — закон города. В парках никто не гуляет — разве что редко, с собаками на поводках, и лишь дороги заняты вереницами машин, мигающими красными лампами и жёлтыми огнями. Здесь деревья громогласно поют кронами, практически морозный воздух обжигает нос, а запах гравия смешивается со свежестью, что оставляет после себя ветер. В этом углублении парка не слышно шума с дороги. Небосклон бесконечен, опавшая листва редкими стайками бегает по тропинкам и хрустит под подошвами, вечерние тона медленно сменяются ночными, несмотря на то, что часы показывают без пятнадцати девять. Время летит: не замечаешь, как стрелка успела обернуться шестьдесят минут и, тикая, пошла по-новой. Ещё не пожухшая трава обрела глубоко-зелёный оттенок, успокаивающий усталые глаза и одновременно придающий атмосфере тёмный налёт насторожённости. Облака сползли с неба, убранные ветром, и сверху смотрит тусклый полудиск луны. — Хорошо, что нет дождя. — Мм? — Хорошо, что дождя нет, говорю. — Ага… Он рассеян, вдумчив, медлителен и точно еле жив после произошедшего, взгляд примагничен к земле, руки — в карманах, губы — поджаты и пересохли. Пальцы мнут и мнут уже готовую расклеиться пачку, но желание курить остаётся лишь чешущим горло желанием. И вопросов так много, что лёгкая от воздуха голова вот-вот лопнет и заполнит бесконечность небосвода. Дима не узнаёт себя. «Это точно было?.. А может, я схожу с ума…» «Или, если не схожу, то что я должен… и должен ли сделать?» «Неужели это тот парень?» — но он не помнит и лица того мальчишки. Только смех. Но различия между тем и этим смехом колоссальны: тот чист и светится, а этот — колет, хрипит слегка и отдаёт неискренностью. «Как найти свет, когда на улице темно?» Они много говорили с Психом, пока бесцельно сновали по улицам и переходили проезжие части на жёлтый. Всё ни о чём. С ним здорово смеяться по пустякам и обсуждать что-то, что не имеет значения. Сложно — поговорить о важном. Сразу получаешь молчание и стянутость наигранной улыбки. О Шнуперне — не удалось, да и Дима не стал распространяться о случившемся. О старухе — с горем пополам, и то, Карпов больше стебался, чем говорил по делу, высказывая догадки. А о существе с разными глазами, о ночах, что им пришлось пережить, «Лексей» и вовсе не заикался и не отвечал Куплинову, когда тот мельком задевал эту тему. Только Диму и интересует раскрытие — не пострадавшего. Он чувствует себя неудачливым, глупым сыщиком. Возвращаться в дом и, тем более, в квартиру не хочется никому. Оба не считают себя самоубийцами — пусть один и губит себя папиросами, а второй — неизвестно чем, но они не самоубийцы, нет. Наверное, Куплинов бы не удивился, увидев, как расплывается чернота по белкам юноши. Не стал бы восклицать или задерживать дыхания. Да, Карпов кажется слабым и смешным, но не всё так просто: есть детали. Эти едва уловимые мелочи среди его жестов и эмоций, от которых Диме не по себе становится. Воскрешает в голове его видео: и тотчас слышит крики. Можно было бы посмеяться и с ухмылкой добавить, что визжит он, как баба. Можно. Но Дима отчего-то не позволяет себе. Ему холодно от его криков — слишком искренние. Или ему непозволительно после слов Шнуперна? «Он предоставил им шанс запереть дверь. И он мечется внутри…» Вспоминает первый день и знакомство с ним: бескровное лицо и затуманенный, отдающий горечью взгляд. Неестественное соотношение вида и голоса, бегающие огни в глазах, внимательность и вдохи раз на раз не приходящиеся. Или его… одержимость? Названия этому другого не подберёшь. Этот хрип и шипение, крайнее, дрожащее напряжение в мышцах. Или когда он дышал за него… Куплинов всё-таки выуживает сигарету и зажигалку. — Расскажешь о себе? — неожиданно спрашивает Карпов, настолько негромко и ненавязчиво, что на момент кажется, что его фраза — часть уличного шума. — Зачем? — в тон ему произносит Дима. — Ну, надо же чем-то убить время. Дима считает, что быть скрытным и оставаться в тени — прекрасная идея для большинства, и было бы замечательно, если бы некоторые индивиды преследовали её. Он терпеть не может говорить о себе: тем более много. Он запинается на полуслове, словно не находя правильного ответа, затягивается, выдыхает и вдруг его речь складывается в осмысленный, текущий монолог. Он не повышает голоса, не делает ужимок. Настолько спокойно ему не было никогда: будто это самое спокойствие накрыло его плечи и теперь греет его лёгкой вязью. — Я работаю. Много работаю, наверное, — это как постоянная занятость, не даёт распустить себя до глупостей. Алкоголизма там, или чрезмерного пристрастия к табаку. Скорее всего, я мог бы. Оренбург — умиротворённый город. Живу в нём с рождения. Промышленный, конечно, но не такой шумный, как твоя Москва. Приходится часто навещать её, однако. По работе. Командировки — раз в полгода точно, как по расписанию. В этот раз нормально не получилось. Приходится много копаться в разных проектах. Придумывать, как продать какие-нибудь ботинки или жилищную площадь в новом районе. Приходится возиться с бумагами, вроде договоров или статистик. Это немного стабилизирует, что ли. Постоянно занимаешь себя и не маешься хуйнёй. — Это намёк на мои летсклеи? — Карпов смотрит в гравий, медленно идя. — У кого что болит. Я ничего по твоему поводу, заметь, не говорил. — Понятно, — Алёша молчит некоторое время, и они идут спокойно, заворачивая на одну и ту же дорожку уже во второй раз: парк небольшой, разгуляться негде. — Только почему занимаюсь хуйнёй я, а не ты? — В смысле? — Подумаешь, работает он. В командировки раз в шесть месяцев, постоянный заработок — охуенная жизнь. — Нет, лучше торчать днями дома и делать не пойми что. — Не пойми что? А ты-то что делаешь? Точно так же сидишь в четырёх стенках, только единственная разница между тобой и мной — это то, что ты делаешь свою работу по свисточку руководства, как тренированная собачка, а я работаю сам на себя, чтобы не сдохнуть с голоду. — Ни по какому свисточку я не… — «Дмитрий, подойдите ко мне в кабинет, надо поговорить! Ла-ла-ла, тра-ла-ла, Вам, Димочка, надо ебашить в столицу — видите ли, у наших остолопов-соучредителей это получается не так шикарно, как у вас!» — Мне просто надо было увидеться со вторым предпринимателем и проверить офисы! — Офисы! Конура для тренированных пёсиков, ты хотел сказать? — На что ты нарываешься? — Охуеть, какая профессия! Раскручивать ботинки для продажи — блядь, лучшего не слышал! Может, ты ещё с носками возишься? Или вообще — с гандонами? У Куплинова недобро начинают вздрагивать ноздри. Шаг чеканится. — «Стабилизирует», — как-то по-крысиному передразнивает Карпов. — Что, капитан Стабильность, вам не хватает спокойствия, да? Равновесия? Да ты так бесился на меня все эти дни, — он преграждает ему дорогу, вгрызаясь глазами в глаза, — что знаешь, не похоже, чтобы ты вообще был способен быть уравновешенным. — С кем поведёшься, — выцедил Куплинов, и взгляд его окинул Психа с ног до головы. — Ну да, конечно, я же «шизик» — глаза парня прищуриваются: из щёлок горят два беса. — Есть ещё какие прозвища для меня, мм? — Псих, — выплёвывает Дима, и Карпов замирает напротив него, расслабляя прищуренные веки и уставляясь на него с нечитаемым выражением. — Ты — долбанный Псих, вот что. Между ними зависает грохочущая, стальная стена тишины. Глаза соревнуются, кто из них первыми сожрёт оппонента. Вырываясь из пелены изумления, которого он изо всех сил старался не показать, парень, качнувшись на носках, наклоняется ближе к лицу Куплинова: не отводя взгляда, просверливая им его. — А ты — офисная марионетка, у которой явно шило в заднице, мешающее ей нормально жить, но от свербежа от которого она научилась избавляться только плевками в сторону других людей. Ты не «добрый чувак, которого обидели», нет. Ты заслужил пожить там, где живу я. Тебе не зря достался этот ад. И зрение снова шатается, искажается, голова Психа в его видении кособочится, и на белки наваливается алая, пульсирующая плёнка. Жила на шее взбухает. Он поднимает подбородок, сужая глаза, и кулак на уровне бедра сам собой крепчает. — Это очень здорово, что тебе выдалось увидеть чертей в нём, — выдыхает ему в нос Карпов, приблизившись как-то совсем близко, уже едва не касаясь, и больше Куплинов не выдерживает. Его костяшки встречаются с бледной челюстью с глухим ударом; парень сгибается, хватаясь за лицо и издавая сдавленный стон, сменяемый змеиным шипением. Дима отводит руку назад. Шаг в сторону, подальше. Глаза сосредоточены. Псих медленно, заторможено разгибает спину и растирает скулу: взгляд его пропитан почти что дьявольщиной. Куплинов успевает сделать всего ещё один шаг. Весь воздух рывком покидает его лёгкие, небом внезапно становится земля. Под рёбрами, под самым сплетением раздаётся острый удар. Цепкие пальцы впиваются в его спину. Заваливают наполовину вбок, силясь свалить на гравий, макушка парня оказывается под его предплечьем. Он быстро перехватывает его руки, отталкивая, но тот, улучив секунду, тянет наоборот — на себя. Куплинов, валясь вперёд, скрежечет ругательство. Карпов увиливает в сторону, и Дима едва не падает, не найдя сопротивления его тела. Собравшись и удержавшись на ногах, он разворачивается, вскидывая голову, на пятящегося, словно зверёныша, юношу. Тот точно вот-вот зарычит и оскалится. Его следующий выпад приходится, увы, в вовремя выставленную ладонь, однако он, пользуясь, что «Лексей» вынужден держать его руку, скорыми шагами надавливает на него, заставляя перебирать ногами назад. Врезает в ствол дерева. Несколько листков падает им на головы. Встряхнув волосами, чтобы упали шуршащие листья, Псих рвано, зло выпускает выдох. Заломленный к дереву, казалось бы, беззащитный, загнанный в угол. Тяжело дышит. Брови напряжены. Взгляд режет. Всё случается без предупреждения, слишком быстро. Псих выбрасывает ногу. Цепляет ею Куплинова. Вторую. Тоже за его спину. Силой подаётся вперёд. Валит на траву и устраивается поудобнее с видом победителя. Куплинов скалится, выбиваясь из-под него. — Псих неплохо даёт сдачи, мм? — не давая сделать этого Диме, Карпов скатывается вбок, высвобождая его из-под веса своего тела. — Кто сказал, что я закончил? — А?.. Кулак Куплинова прилетает ему в нос, и «А» превращается во вскрик. Закрывая поллица и шатко поднимаясь, Псих жмурится. Отнимает ладонь от носа. Вязкая кровь стекает с пальцев и стремится из ноздри к губам. Куплинов улыбается. Вскакивает, готовый получить в обратку, стряхивая с костяшек боль. — Это у тебя-то чувство, что ты знаешь, что делать? — выдавливает Карпов, шмыгая. Кровь заливается ему меж зубов. — Ты действуешь интуитивно, никаких планов у тебя и в помине нет. — Я сделал так, чтобы тебя прекратило выворачивать от них, — Дима пятится от подходящего к нему юноши, говоря жёстко и безоговорочно. — Они говорили через твой паршивый рот. Рука Карпова заносится. Куплинов вовремя отклоняется — ему прилетело бы в ухо. — А я, — медленно приближаясь, улыбается окровавленными губами Джес, — вытащил тебя в первый же вечер. И что в благодарность? Ты назвал меня шизиком, — он снова замахивает левую руку, и Дима успевает схватить её. Левую, но не правую. Правый кулак врезается ему в щёку с ужасной болью и проезжается по подбородку. Рот наливается металлическим вкусом. — Блядь, ты б хоть побрился, царапается, — издевается парень и отряхивает руку. Куплинов, простанывая нечто среднее между «блядь» и «сука», осторожно дотрагивается языком до кровящей изнутри щеки. Зубы порезали её. Кровь неумолимо наполняет рот. Боль. Боль. Боль. Плевок в сторону. Взмах руки. Увернулся, гад. — Ты всего лишь трус, — процеживает Дима сквозь кровь, которая настойчиво обволакивает язык металлической солью. — Ты не знаешь ничего и врёшь всем вокруг, включая себя. — Почём тебе знать, что творится в моей голове? — тыльной стороной ладони Карпов утирает губы и нос. — Да с того, что я читал. Удар — в край рта. Горькое тепло разливается по коже и жжёт губу. Он не заметил, как это произошло. Он лишь внезапно, как от броска кошки в середину груди, приземляется на холодную траву. Рёбра глухо и все вместе стонут — боль. Каждый позвонок ощутил землю. Вес тела на бёдрах — Псих держит его предплечья, не даёт встать или пошевелиться. Расплывающимся взглядом Дима находит его лицо. Глаза — две потемневшие точки зрачков. Ссадины синяков под ними. Зубы оскалены. Между ними — ниточки крови. Её капли пропитывают его рубашку: кап-кап из носа. — Повтори, — цедит Псих. — Я читал твой дневник, — руки напрягаются, но ладони парня сцеплены крепче, чем могло казаться, — по наставлению Шнуперна. — А у тебя, раз ты такой правильный, не щёлкнуло в мозгу, что это — личная вещь, а? — тон повышается. Колени сдавливают его с обеих сторон. Пальцы оставляют разливы синяков на коже. — Кем ты возомнил себя? — А ты? Дыхание Карпова учащено. Кровь капает. Горячая. Бледно-синие синяки выглядывают из-за перекошенного воротника. Правая половина аккуратного носа припухла. — Это в твоём репертуаре. Лезть куда не надо, — вытачивает Джес, сдавливая его руки сильнее. — Сначала в квартиру, теперь в мои мысли. Ты хоть когда-нибудь слышал про понятие личного пространства? — наклоняется он. Его солёное жаркое дыхание обдаёт лицо Куплинова. Кровь вытекает из ноздри — вот-вот упадёт ему на щеку. Бледная радужка — что адово свечение. Не хватает разности зрачков. Дима вжимается затылком в траву. — Слышал, Куплинов? — напевает Карпов, маневрируя у его рта. Глаза мстливо и злостно улыбаются. — Сколько ты прочёл? — более жёстко спрашивает он. — Всё, — медленно, в прострации произносит Дима. Взгляд вспыхивает. — Я знаю всё о тебе, — выговаривает мужчина. — Так что не позорься и прекрати врать, Алёша. Он почти находит в себе силы выдраться из-под него, мобилизировавшись и вновь став тем Куплиновым, каким он всегда был. Размеренным. С редкими выпадами. Прямолинейным. Прежним. Глаза приковывают его к месту. Руки не смеют противиться. Он ждёт. Чего? Что Псих сам отпустит. Что их перепалка уляжется. К чёрту — с больным бесполезно спорить. Но Псих продолжает вдавливать его предплечья в траву, удерживать бёдра коленями, дышать над лицом, сверлить взглядом. Его патлы раскачиваются от сбитого дыхания и ветра. Что? Почему? Что ему надо ещё? Пальцы стискиваются плотнее. Вздох вырывается из узкой груди. — Нет, — негромко произносит Джес, — ты не знаешь, что такое личное пространство. Дима не успевает вырваться. Не успевает толком уловить намерение парня. Никакой защиты, будто бы у Карпова необычайным образом прибавилось сил раз так в десять. Прохладные, влажные от крови из носа губы ложатся поверх его рта, раскрываются и мягко сжимают нижнюю. Раскрываются. Что-то горячее и мокрое проталкивается внутрь. Язык. Края носа касается неостановившаяся кровь. Стекает. Его собственная щека пульсирует болью. Из неё выползает солёный металл. Боль. Боль. Боль. Веки распахиваются. Не кажется. Ему не шевельнуться, не оттолкнуть. Беспомощен. Не откусить наглый язык. Тот дотрагивается до его зубов, неумолимо забирается глубже. Пробует кровь. Не спрашивая. Берёт и делает. — Ты не имеешь права меня избить, — выуживая язык, но не отстраняясь от его рта, проговаривает Псих, встречаясь с ним глазами. Взгляд Куплинова разгорается неверием и ужасом. Злоба не успевает накатить. Вопрос бьётся в блеске белков. — Не имеешь права, потому что ты сделал то же самое, — и Карпов аккуратно, медленно разгибается, отпуская его руки. Дима не замахивает кулак. Дима молча смотрит, как Лёша встаёт с его тела. Дима не говорит ничего. Дима поднимает руку и стирает чужую кровь со своего подбородка. Молча.