Квартира 14

Трава — холодная, сквозняк забирается по позвоночнику, небо — огромное и тёмное, а откуда-то сверху шелестит кронами ветер. Дерево твёрдо держит от падения в тёмную осоку. Не хватает закемарить на влажном газоне в такой-то сентябрь. Псих старательно вытирает рукавом кровь, присохшую к губам. Ночь, обвалившаяся внезапно, свободно дышит в уши. Тошнота немного угомонилась. Сколько надо наглотаться собственной крови, чтобы желудок вывернуло наизнанку? По крайней мере, Куплинов был в паре минут от этого. Щека лишь сейчас стала кровоточить меньше, до сего момента она обильно наполняла ему рот горячей краснотой. Он то и дело сплёвывает. Губы, угол которых разбит и вспух, горят, язык — горит, вся чёртова пасть пульсирует и исходит точно жаром. Он может поклясться, что чувствует вкус Психа настолько же ясно, насколько и крови. Сколько не отплёвывайся — не выпроводишь его с зубов. — Нос ты мне, вроде, не сломал, — бухтит Карпов, внимательно прощупывая переносицу и надавливая на ноздрю. — Скажи «спасибо», — бубня, огрызается Дима и притрагивается к чуть стянувшейся на губе корке, — гомик… — Бисексуал я, бисексуал, — словно маленькому ребёнку, разъясняет ему Джес, бросая разочарованно-рассредоточенный взгляд в его сторону, и усаживается слева, складывая ноги. Дима со вздохом встречается затылком с деревом. Лучше не задавать вопросов. Лучше молчать. На лице Психа появляется по-идиотски счастливая улыбка, в контрасте с разбитым носом смотрящаяся жутко. Нет, он всё же самый настоящий псих. Нормальный человек не будет снимать такие видео и говорить, творить такие вещи. Нормальный человек не останется в вечном одиночестве. С нормальным человеком такого не произойдёт. Нормальный человек не всунет свой язык куда не стоит. — Ужасно целуешься, у тебя что, никогда не было девушки? — вопрос звучал бы нормально, по мнению Димы, не существуй бы таких факторов, как: а) он говорит это парню, б) его голос отнюдь не ровный. Злой. Угрожающий. Но с подъёбом в тональности. — Я полюблю только чокнутого. Псих же. — Замечательно, что ты запомнил. — Замечательно, что ты проштудировал мои «записки». Ты, кстати, собаку не видишь? Или, может, она тоже была глюком, а? Пса нет. Сбежал, потерялся, привиделся, ушёл за прохожим — разницы отчего-то нет. — Учитывая, с кем он жил, это хорошо, что он потерялся, — рассуждает Дима, оглядываясь. Фёдора нет ни за деревьями, ни в округе… — Соседка мертва… — выговаривает он так, словно пытаясь поверить в свои же слова. — И, похоже, давно. И пёс туда же, небось. — Сбежал, видимо, пока мы тут… — Джес не договаривает, принимаясь делать то же, что и Куплинов: якобы обеспокоенно искать потеряшку взглядом. — И хорошо… — Да, — на окровавленных губах улыбка. — Ты идиот. — Почему это? — Дима раздражённо поднимает лицо. — Из всех зол самым худшим ты выбрал меня. ** Псих пробует разные комбинации. Квартиры от сорока до ста пятидесяти шести уже потревожены — но никому и в голову не приходит нажать заветную кнопку на трубке и открыть им чёртову дверь. Смахивает на идиотскую комедию. Номеров по прибитому над входом списку остаётся четыре. Открывает второй. Псих тащит его за руку, всё выше и выше, игнорируя лифт, тащит и лишь бросает на его ворчание и сопротивление — «Осталось немного». У Димы внутри гложет от холода, голода, злости и тошноты, что подкатывает каждые несколько минут из-за количества проглоченной им крови, и он то и дело тормозит на ступеньках, мысленно нарекая Карпова чем только может: побольней бы, поострей. Тот не объяснил ему ничего: поднялся, покачался какое-то время, глядя через листву на обрывки дороги и стоящих вдоль неё зданий, неожиданно замер, а взгляд его остекленел. Не успел Куплинов оторопеть, как парень обрушил на него торопливую тираду о необходимости переночевать, о безопасности, что-то про бомжей, а Дима и не понимал, к чему он, будто мозг размяк и наотрез не хотел воспринимать информацию. Однако Лёша цокнул, весь неожиданно взбодрённый, и поволок его за руку прочь из парка. Повырывавшись, но не обретя успеха, Куплинов практически смиренно зашагал следом, стараясь поспевать. Наконец парень доходит до верхнего этажа — и останавливается. Приподнимает голову, изучая взглядом ещё одну небольшую лестницу, ведущую к закрытому люку. Дима, тяжело дыша, в свою очередь наблюдает за ним. Когда слышится скрип и лязг, Куплинов окончательно застывает. Нижняя его челюсть непослушно лезет вниз, однако, быстро захлопнув рот, он ошарашенно пялится, как Карпов откидывает крышку наверх и вступает на ступеньку выше, оказываясь головой в пространстве за створкой. — Что?! — Не ори, — мельком оборачивается Псих. — Ты поехал, что ли? — Куплинов в спешке огибает поручни и видит: в промежутке между телом парня и краем люка проглядывается чердачное помещение, в свою очередь ведущее на… — Крыша? Ему в ответ слышится лишь усмешка, а Джес подрывается наверх. Зло шипя, Куплинов спешит следом. — Ты собираешься ночевать на крыше?! Нет ответа — парень ловко и быстро взбирается по узкой лестнице ещё выше и с громким треском откидывает дверцу следующего люка. В лицо бьёт воздух. И Карпов мимолётно скрывается наверху. Грёбанный псих. Из лопнувшей щеки снова выталкивается порция крови. Она заставляет его язык гореть, а желудок — тянуть. Он взбирается за Психом. На висках вспухают капли пота. Ему невыносимо нужно перестать бегать, прыгать, карабкаться. Кровеносные сосуды на щеках, лбу и шее разом опустошились: вся кровь бухает в рёбрах, как обезумевший маятник часов, готовых вот-вот остановиться. Он вцепляется в перекладины. Подтягивается. Наступает. Опять вцепляется. Подтягивается. Наступает. До тех пор, пока его голова резко не оказывается на поверхности, а волосы не раздувает ветер, одновременно забираясь и шумя в ушных раковинах. Это мир проводов. Они тянутся отовсюду, пересекаются, но встречаются в определённых местах. Антенны. Щиток. И невысокенькое ограждение от свободного падения вниз. Куплинов теряется, а безграничность нападает на него без предупреждения. Полутёмное небо и размазанные облака, порывы воздуха, взбивающие одежду, свист в натянутых нитях проводов: он задыхается этим, словно его лёгкие только-только сейчас открылись. Псих шаткой походкой добирается до ближайшей пристройки и опирается на неё боком. Ветер раздувает ему патлы, спина напряжена, рука — у лица, щупает и щупает губы, нос, подбородок. Дима осторожно нагибается и закрывает крышку люка. — Зачем мы здесь? — немного перепадающим по тону голосом вопрошает он у встрёпанного затылка. — Я был тут дважды. Это единственная незакрытая крыша в округе, — негромко произносит Карпов, склоняя голову в сторону, но так и не оборачиваясь. — Здесь можно переночевать, переждать. — А ты правда псих, — Дима смотрит в небо, медленно приближаясь. — Правда? — доносится от Джеса. Высота — девять этажей. Если глянуть вниз, можно увидеть жилы улиц, сплетающихся одна с другой. Куплинов нагинается, чтобы не задеть провод. Шагает ближе. Щека пульсирует. Рёбра — ухают от частых сокращений сердца. Он — оголённый нерв. Блуждающий, оголённый нерв. Его голова — пустышка. Его знания не имеют значения. Он — часть большого муравейника, а здесь, на крыше, — он вне него. Рот заполняется кровью. Глаза — распахнутые. Небо — дышит в лёгкие. Он — резко незначителен. Подходит ближе. Останавливается в шаге, немного справа. — У тебя в груди — дыра. Он рассказал ему всё, кроме этой детали. Но теперь и она слетела с заплетающегося в крови языка. Псих вздрагивает. Только и всего. — Примерно тут, — и всё равно, что Карпов наверняка не посмотрит, Куплинов небрежно махает кистью на уровне тимуса. — А я её… затягивал. Говоря это, он словно продирается через что-то тугое и едва поддающееся. Парень молчит. Слушает. Но больше Дима не говорит ничего. И тогда он заговаривает: — Я не хотел тебя обижать. Точнее, хотел, но не со зла, понимаешь. Хотел задеть тебя. Ты — как винтик в огромной системе, которой при всём при том насрать на тебя. Если ты выпадаешь — ей по барабану. Она находит замену быстрей, чем тебя кремируют, — негромко говорит он, и Диме приходится прислушиваться, чтобы расслышать его через ветер. — Но ежели хочется удерживаться в ней — будь добр постараться. Плати. Здесь всё завязано на деньгах и лицемерии. Говори комплименты большой шишке, и будешь жить хорошо. Носи налоги за жизнь и оплачивай ипотеку — и не вылетишь к чертям на помойку. Будь изворотливым, вежливым, трудолюбивым, покорным, льстивым, опрятным, стандартным — тогда умрёшь в системе, прожив в ней долгие нудные, но якобы такие прекрасные годы. Давай, октябрёнок, шагай на работы. Давай, пионер, крутись и не спорь. Какая дурость. Какая жалкость. — Скучная жизнь марионеток расписана по годам: ты рождаешься, идёшь в детский сад, после — в школу, после — в институт, а после — в коробку для офисных калек, — продолжает Карпов, глядя куда-то перед собой. — Там ты пишешь отчёты о том, что тебя не интересует. Там ты делаешь то, от чего тебя тошнит. Ты встаёшь каждое утро, пьёшь кофе с молоком, едешь на работу и проводишь там всю жизнь до последних двух-трёх метров до финишной прямой. В это время, когда остаются эти метры, ты выходишь на пенсию. Ты беден. Ты никому не нужен. Ты сетуешь на жизнь и обсуждаешь других. Ты умираешь. Твоё ненужное тело закапывают в помойку. «Конец». Но вот странное дело, я вроде не в системе, а кончу так же. Куплинов медленно опускается на прохладную жёсткую крышу. Отовсюду слышен шум проводов. Где-то летают птицы. А Карпов уже молчит. Из его носа больше не вытекает кровь, не падает на руки и не размазывается по бледным ладоням. Он не издевается. Не смеётся. На его лице ни одной эмоции. — Каждый день и неделя повторяют предыдущие. И из этого не выбраться. Но мы, кажется, переплюнули, как думаешь? — с горькой ухмылкой спрашивает он. Куплинов поджимает губы, думает и говорит: — Ты — тихий химик. — Что, прости? — Лёша нервно усмехается, опуская к нему взгляд: сверху-вниз. — Ну, — Дима отводит глаза и пожимает плечами, — химики смешивают реагенты, химичат, то бишь. А ты смешиваешь чувства и мысли. Как закупориваешь их в себе. Много думаешь, но не говоришь. Тебя как будто что-то переклинило в одно время, и ты больше не хочешь контактировать. Варишься в собственном соку, варишься… И это привлекает их. «Сущностей». — Ты чокнутый, — выпускает со вздохом Лёша, аккуратно садясь неподалёку. — Возможно, — поводит головой Куплинов. А стоит зажмуриться — и всё исчезнет.