Квартира 14

Жёсткая поверхность крыши, точно палуба, качает его и туда, и сюда, дрожа от ветра. Провода стучат, ударяясь друг о друга, задавая пространству нестройный ритм. От крыши холодно: по ней ходит сквозняк. Дима крепче кутается в куртку. По крайней мере эта пристройка с электрическим щитком защищает от мороза с запада. Небо потемнело окончательно, но звёзд не видно: всё стянуто облаками. Псих тоже никак не может уснуть и ворочается. «Интересно, ему не уснуть, потому что жёстко, или потому, что он высказался?» Диме не уснуть, потому что его голова забита мыслями и словами. Вопросами. Огромным множеством тех вещей, которые от мозга добрались до языка и теперь неистово крутятся на его кончике, желая вырваться наружу, в холодный осенний воздух. Постепенно он накапливает тепло на груди, и под курткой наконец становится не так промозгло. И он перестаёт двигаться: лишь бы этот греющий шар никуда не исчез. — Спишь? — раздаётся тихий голос Карпова. — Нет, — Дима открывает глаза и тут же понимает, что делает это без труда. Он скорее с трудом удерживал их закрытыми. — Холодно? — Нет, просто не спится. — А мне холодно. Вновь молчание. На небе пролетает силуэт птицы. — И… — вдруг протягивает Лёша, осекается и снова позволяет молчанию встать стеной. Куплинов лежит тихо, дожидаясь, как парень заговорит. — И эта дыра… — всё же выталкивает из себя Лёша, будто даже поёжавшись, — она большая? Леденящая, пустая, глубокая, гниющая… — Когда я погрузил в неё руку, мне стало холодно. Холоднее, чем здесь, — бормочет Куплинов, не глядя на Карпова. — Пальцы как будто свело. — Я испугался, — донеслось от Джеса. — Чего? — не стал ходить вокруг да около Дима. — Ты так… у тебя взгляд остекленел, — выпалил Лёша. — Ты как не на меня смотрел, а куда-то за спину, и при этом водил рукой в нескольких сантиметрах от моего живота. Я хотел тебя окликнуть, но потом почувствовал, что ты меня не услышишь. И он не услышал бы его. — Знаешь, после Шнуперна и всего прочего я верю тебе. Карпов поворачивает лицо. А Куплинов смотрит в темноту, что над ними. — Видишь ли, Нуп очень любит рассуждать, причём всегда так, будто ничто не может оспорить его точку зрения. Будто он умнее всех, и никто не смеет сказать что-то против его суждений. Брюзжит часто, несёт ересь… А если упрётся, то не переспоришь, — негромко бормочет Лёша. — Он говорил тебе, кто он? — спрашивает Дима. — Ненавязчиво, — Лёша поджимает губы. — Говорил, что сущности его не любят, потому что он сам — один из них, но идёт против их взглядов. «Вегетарианец» — возникает мысль. Да, точно, Шнуперн так и назвал себя… — Значит, он не питается эмоциями… — произносит Куплинов вслух, всё ещё думая. — Он не похож на них в принципе, — перебивает Карпов, — я видел их, и они выглядят, как тёмные сгустки. — Не все, — у Димы резко оседает голос, становясь глухим. — Я видел нечто похожее и на рысь, и на жука, и моль… И… Самое страшное, что он видел: существо с разными зрачками. Стоит представить его, как по спине проходятся крупные мурашки. Холодный, буквально леденящий взгляд острого узкого зрачка и болотное, утягивающие выражение увеличенного — от воспоминания дурно. То, как его длинные, чёрные руки тянулись и в следующий момент одёргивались, то, как оно скалилось, обнажая клыки, то… И Шнуперн был так непрекословен по отношению к нему, сжавшемуся от присутствия этого ужаса, что дышало у него над ухом! Шнуперн просто сказал: «Дыши и пытайся заснуть», Шнуперн положил на него ответственность за Психа, Шнуперн словно не чувствовал, где проходит грань между дозволенным и безумным! Так что же это за существо? — Ты знаешь, что это за существо, — это не вопрос. Дима слышал, что Карпов и Нуп говорили, пока он следил и тянулся к нему. — Расскажи мне. Тот не реагирует: ни одного дёрганного движения, ни одной мышцы на лице не дрогнуло. Лишь в глазах осело странное, нечитаемое, пустое выражение. — Ты боишься его больше всех, — продолжает Куплинов, впиваясь в него взглядом, и привстаёт на локте. — Ты из-за него умолял в ту ночь… — Я не его боюсь, — обрывает его Псих. — А чего? — смешком выпускает Дима. — Расскажи, что оно такое. — А знаешь, — протягивает Псих, странно оглядывая его. — Ударь меня. Куплинов замирает на вдохе. Да что этот идиот опять задумал?! — Ударь, ну же, — наклоняется тот, — я подумал, так будет правильней. Если это «правильно» вообще существует, конечно. — Я не буду бить тебя, — жёстко отвечает Дима. — Ой, да ладно, мне снова нужно наговорить тебе правды, чтобы ты навсего втащил мне? Ну же, давай. Светло-голубая радужка вокруг суженных чёрных зрачков выглядит серьёзно. Ни тени бесят. — Крыша, Карпов, — бросает Куплинов, сваливаясь на бок. — Ночь, крыша. Сечёшь? Спать пора, иди к херам со своими заскоками. — В этом нет ничего такого. Друг просит тебя дать ему воды, ты откажешь? «Стоило только подумать, что он нормальный», — вздыхает про себя Куплинов. — Это нужда, обычная человеческая потребность, конечно я не откажу. А теперь баю-бай, спи уже, задолбал. — Может, у меня тоже потребность. Мне необходимо, чтобы меня ударили. Может, оно и тебе необходимо. Откажешь? Дима разворачивает только-только положенную на руку голову к нему. Карпов сел ровно, смотрит чётко ему в глаза и отставать, кажись, не собирается. — Нам нечем даже продезинфицировать, — рявкает Куплинов. — А я ж говорил, что ты ведомый. Хряк. Дима шипит, вскакивая и махая кистью. Псих экзальтированно смеётся. Бледная кожа под глазом теперь краснеет. Он тоже встаёт. — Слабовато, давай, ударь нормально, — кричит он, следуя по пятам за Куплиновым. — Давай, Дим, врежь! «Он не в себе…» — Тебе сложно? Да ударь меня, Куплинов, тряпка ты половая! Оборачивается. Псих, оскалившись, идёт за ним следом, накренившись корпусом вперёд, ожидая удара, требуя его. — Сколько лет ты работаешь в офисе?! Сколько лет тобой вытирают пол по твоей же воле?! — орёт он. — Всюду правила для ручных обезьянок! Быть толерантным, послушным, нормальным! А ты подходишь по всем параметрам, и тебя за это хвалят! Господи, да ты докатился до того, что называешь психом обычного парня! Кто ты?! Тряпка, Куплинов, тряпка! Через зубы просачивается рычание. — Как только тебе что-то непонятно, ты отрицаешь факт его существования! — Карпов держит расстояние, кружа вокруг, размахивая руками. — Всё должно быть в чистоте, порядке… Да кому ты со своим порядком нужен?! Весь мир — это хаос, кусок материи, стремительно летящий в пизду! А ты даже принять не можешь, что ты незначителен. Ты всё строишь из себя личность, пока в твоих достижениях остаются только отчёты, бланки, галочки, меточки, бумажки и квитанции! Как ты развлекаешься? Боже, да я никогда не скажу, что весело! Ты боишься, Куплинов, боишься быть отшельником. У тебя куча друзей, по твоему ёбанному лицу видно, полно девушек в очереди, и ты — центр этого ебучего внимания, лобызания, смысл которого приравнивается к нулю! — он задыхается, но не прекращает. Дима стоит на месте. — Что там из развлечений? Поход в баню или, может, поездка на берег — шашлычки пожарить?! Я бы не сравнивал тебя с пустышкой, но нет, ты же считаешь, что живёшь лучше, живее, духовно богаче! Ага, да, но кому к хуям сдалась твоя духовность? Офисный планктон, куколка на шарнирах да ниточках, которая побоится плюнуть в рожу начальнику! Карпов резко валится назад, Куплинов насидает над ним. Удар за ударом — размашистые, грубые, не жалеющие. В скулу. В челюсть. В нос. В край глаза. В ухо. По шее. В плечо. Снова в щёку, снова в челюсть. Лёша хохочет, насколько это возможно: злорадно, с отдушиной. Удар. Удар. Удар. — Отшельник он, — рычит Куплинов, — придурок… Удар. Хохот. Удар. — Урод… Карпов не шевелится. Смотрит. Ждёт очередной пощёчины. Или кулака в челюсть. — Урод… — бормочет Дима, но не бьёт. — Ублюдок… — Неприятно осознавать, что всё, что ты делал так много лет, — пустая брехня, да? — улыбается Лёша окровавленным ртом. Тот не отвечает, зажмурившись и сидя на нём. — И что глаза тебе открыл жалкий шизик, правда? — добавляет Карпов. Куплинов знать не хочет, что ещё собирается сказать этот парень. Он не может противиться: в глазах горячо, мокро, зло, а губы искривлены и дрожат. — То существо, которого ты так боишься, — это я. Привет, Дим, — улыбается, искренне улыбается Лёша. — Моя сущность. То, что я так не хочу показывать. То, с чем я связан. Теперь мы оба раздеты до костей, не считаешь? Руки трясутся, испачканные в крови. — Шнуперн хочет, чтобы я отделился от неё. Вернее, наоборот — она от меня. Она прицепилась ко мне. Давно. Ещё в детстве. Мой личный призрак прошлого, который мне, увы, не перебороть, что бы Нуп не трындел. Куплинов дрожит весь. Не разжмуривает век. Слушает, издавая странные звуки, и трясётся. — И теперь, благодаря тебе, я понимаю всё. Последняя деталька в пазле — про дыру. Могу объяснить и тебе, если хочешь, — из носа Карпова тянется вязкая кровь. — Дыра в груди — это она выжрала. Не одна, конечно, приводила других поживиться, пока тёплое. А, возвращаясь к предыдущим твоим вопросам, приступы мои — это она берёт верх. Посмотри на меня, пока не утихло. Дима не может: его коробит по-страшному, ему не остановиться, он не хочет, не хочет, не хочет… — Посмотри на мои глаза, пока не прошло, ну же! — повышает голос Карпов, хватая его за руки. Дима расслабляет и медленно открывает веки. По лицу течёт позорная, горячая, солёная муть. Губы сухие, подрагивают и горят. Костяшки пальцев унисоном болят и стонут. Он смотрит ему в глаза. Зрачки разные.