Квартира 14

Зрачки разные. Мокрая жаркая плёнка размывает взгляд. Горько. Куплинов отказывается моргать, ведь иначе плёнка оборвётся и стечёт вниз к подбородку, выставляя его ещё более никчёмным и бестолковым. Зрачки разные: один растёкся по бледной радужке, второй собрался в крошечную бусину, и оба глядят на него, в его мокрые глаза. Зрачки разные; Карпов яро дышит, как дышит больной в горячке, и не моргает, выставляя напоказ то, что должно пугать, то, что он ненавидит больше всего в этом мире. Его порывистое дыхание врезается в Куплинова, охлаждает его порозовевшее лицо, трезвит. Наконец, он на мгновение секунды закрывает веки — однако ничего за ними после не меняется. — Как тебе? — Пустой вопрос, но оглушающий. Голос превратился в хрипящее и не похожее на человеческий зов рыканье — он не собирается произносить ни звука своей надломленной сухой глоткой. Ветер прибивает одежду к телу. Тёплые бёдра Карпова — и ноги обнимают их, никак не способные расцепиться. Дима рад бы свалиться в сторону. — А я говорил, что лучше не лезть не в своё дело, — проговаривает Джес. Это верно, слишком верно, и Дима не противится, ведь он сам выбрал кривую дорожку. Возмущение наполовину с ужасом захлёстывают его. — В детстве?.. — шелестит он, и голова начинает работу. — Да, — отвечает Карпов. Двухтысячный, перепутье… Десятилетний ребёнок, их… встреча… Он должен что-то вспомнить, понять! Но что? И фраза, одновременно сказанная и Нупом, и устами дневника: «Свет за шторами»… — Ты… ты не помнишь себя десятилетним? — хрипло выпаливает Куплинов. Карпов хмурится. — Зачем тебе?.. Его зрачки осторожно, мгновение за мгновением принимают обычные размеры. — Это может звучать, как бред, но выслушай. — Глаза Куплинова распахнуты. — Не перебивай. Шнуперн сказал, что… Короче, Лёш, мы виделись с тобой. Раньше. Совсем раньше… — Что ты несёшь… — Я сказал: не перебивай! Если тебе нужные веские доказательства — это сказал Шнуперн. Тебе было десять, мне — шестнадцать. Мы виделись. И, насколько я понимаю, нам не нужно было прекращать общаться… — Говорить всё сложнее и сложнее: есть во взгляде Карпова что-то такое, что затыкает рот, мешает. — У меня есть мысли, что… что после этого оно к тебе привязалось. Левый зрачок постепенно уменьшается, а правый напротив — разбухает. — Когда Шнуперн сказал это тебе? — шепчет Карпов. — Какая разница?! — Башмуда мне в помощь, почему вы оба такие тугоумные? Куплинов берёт паузу. Всё. Тайм аут. С него хватит. Вставая и полностью игнорируя появление мохнатой швабры, как называет Шнуперна Карпов, он, перешагнув тело последнего, бредёт до щитка, отходит куда-то подальше, глотая воздух, и трёт, трёт веки. Отлично, он подхватил шизофрению. Его увезут в дурдом, до конца дней он будет захлёбываться таблетками, которые лишь будут приближать час кончины, и никогда, никогда у него не будет того счастья, которое он имел раньше. Чудесно. Хоть сейчас с крыши беги на асфальт, причём сразу. Прошлое на то и забылось, что не нужно. И хрен его кто встретит в Москве, если он выберется! Когда всё — буквально, милый, буквально, — начинает меняться, не замечаешь этого сразу. Тебя медленно погружает чёрт пойми куда, и в итоге ты задыхаешься, пытаясь оттуда вылезти. — Ругаетесь, как престарелая пара, развели такой крик, что вас за версту слышно, башмаки вы никчёмные! «Что он несё-ё-ёт…» — стонет Дима, прячась в ладонях и готовясь исчезнуть в любой момент. — Я не представляю, как вы довели всё до этого! Посмотрите на себя: побиты, раздражены, броситесь друг на друга вот-вот! А я думал, вы умнее! — Заткнись! — хрипит Джес. — С тебя всё началось! — Помолчать стоит тебе, — вздыхает Нуп устало. — У тебя сил, вижу, совсем нет. Помолчи. Лёша зло пилит его глазами. — А ты, Дима, повернись и включись в беседу, — продолжает существо. — Беседу?! — взрывается Дима, разворачиваясь почти что ураганом. — Беседу, — утверждает оно. — Возьмите себя в руки и выслушайте меня внимательно, не перебивая. Я единственный знаю, что делать и как. Поверьте. Сердце птицей колотится в грудной клетке. Зубы, сталкиваясь, мелко стучат от сквозняка. Судорожный мандраж расходится по рукам. Непривычное глазу, со спутанными космами существо сидит, подперев подбородок лапой, и задумчиво смотрит на них обоих с печальным, водяным взором. — Присядь, — бросает оно Куплинову и, прочистив горло, начинает: — Итак, вы ни к чему не пришли? — К чему нам надо было приходить? — скрипит Карпов. — Ясно. Не пришли… Что ж… О. Шнуперн неожиданно поднимает голову с лапы и удивлённо уставляется на парня. В его глазах проскальзывает нездоровый блеск, шея вытягивается, внимание целиком сосредотачивается на нём. Глаза из удивлённых резко затухают. Становятся ошарашенными. Затем испуганными. Затем обеспокоенными. Куплинов перекидывает взгляд с Нупа на Карпова и обратно, и волнение передаётся и ему тоже. — Что? — вопрошает он, пытаясь поймать глаза Шнуперна. Тот сглатывает и медленно поворачивается к нему. — Ты за ним следил вообще? Дима непонятливо сводит брови. — Святые дюнкелы, за что я с ними вожусь… — закрывает Нуп глаза лапой. — Можно я заявлю? Вы идиоты! — Почему? — одновременно выдают и Дима, и Джес. — Потому что один, хотя ему было сказано, не следит за другим, а второй позволяет делать с собой, что хочет! Так, спокойно, спокойно, что-нибудь придумаю, придумаю… «Что опять не так?!» Шнуперн поднимает на Диму тяжёлый, уставший взгляд. — Ну посмотри на него, — бросает кивок в сторону Лексея. — Посмотри. «Ничем не изменился». — Это ты так считаешь, — вздыхает Нуп. — А теперь посмотри по-другому. Руку дай, — грубовато просит он. Куплинов недоверчиво протягивает кисть. — Дай. — Существо перехватывает его ладонь и тянет за неё, вынуждая Диму последовать за ней и привстать. Шнуперн быстрым движением заставляет его встретиться пальцами с грудью Карпова. Тот никак не реагирует, лишь убийственно глядя на сущность. — Зачем это? — шипит он. — Нужно, — обрывает его Шнуперн. — А ты — смотри. Но Диме уже не нужны пинки. Он видит. Ужасно, но он видит. Чёрная. Ледяная. Огромная. — И как… убрать? — выдавливает он, неспособный и головы развернуть к Нупу. — Два варианта. Оба не самые лучшие. Есть третий — бросить эту затею. Я заколебался. Пусть мрёт. Куплинов вырывает руку из дыры и вскакивает на ноги, несоображающе смотря на существо и чувствуя в себе все силы, чтобы его прибить. — Бросить?! — А тебе разве не всё равно до этого парня? — Бросить?! Ты серьёзно? Бросить? Оставить эту херню расти и не попытаться её убрать?! Ты же начал!.. — Я вовсе не святой. — Говори другие варианты! — рявкает Дима. Джесус ошеломлённо замирает и, кажется, боится вдохнуть. — Они оба рискованные. — Мне. Уже. Похуй! Куплинов остужается только тогда, когда вокруг него нависает абсолютная тишина. Шнуперн молчит и смотрит на него сосредоточенно-удивлённо. Лёша молчит и смотрит на него с испуганным полувосхищением, полунедоверием, будто вот-вот спросит: «Ты несколько минут назад был готов размазать меня по крыше, теперь-то с тобой что стряслось?» Дима не заметил, как в нём что-то резко поменялось. Он же ничтожный. Ведь так? Выходит что… Он теперь — Псих?