Квартира 14

Он встречается с влажными распахнутыми глазами Карпова и вновь поворачивается на Шнуперна. Тот озадачен и не уверен. — Ненавижу. Ненавижу её. И вас. И зачем я только взялся… — с грустью бормочет он. — Я не стану ничего делать. А Дима видит: один глаз Нупа повёрнут к нему, и на миг его закрывает вторая пара век. Подмигивает. Хитрость. Но к чему она? — Спасибо, Нуп. Ничего и не нужно, — негромко произносит Джес. «Это действительно очень сложно, — вдруг просыпается в его голове голос Шнуперна, — ты готов?» Дима смотрит на парня, обнявшего коленки и притихшего, который ткнулся подбородком в тощие ноги, зажмурился и судорожно вздохнул. Вдоль тонкого носа спешно пробегает влажная полоска и утопает в ткани брюк. Дежавю… Дежавю ли? Что?.. «Д-да.» «Хорошо. Ты можешь затянуть её сам. Своими силами. Своей энергией. Но…» «Но?» «Ты не выдержишь. Даже если ты и заполнишь её до конца, то сам ты не выживешь потом. Это слишком затратно, ужасно опасно.» «А…, а второй вариант?» «Сложен. В максимальной степени сложен.» «И?..» «Но с этим вариантом у нас есть надежда. Но ты должен быть готов… отдать.» «Что отдать?» «Годы.» «Можешь выражаться конкретнее?» «Годы жизни, конкретнее некуда. Я могу… постараться. Вернуть перепутье. Вернуть момент, который вы оба упустили. Но я не исключаю, что ты не не забудешь напутствия и вновь не упустишь шанса.» В груди ёкает. Раз, второй. Колет. Парень поднимает на него влажные, острые глаза, будто догадывается о диалоге, тяжело оглядывает. Его брови вздрагивают. Вопрос? Белки влажнеют, и он наспех опускает веки. Куплинов не отводит напряжённый взгляд. Его держит что-то? Что происходит, что происходит, почему он не может прекратить это… Ничтожный. Псих. Да и кто они друг другу? «Он сказал, что всё зависит от одного человека, но не назвал, кто это.» « — Ты всего лишь мой временный сосед. — И человек, который смотрит на тебя без иллюзий.» Тихий химик. «Грань между безумием и реальностью так хрупка, что чаще всего мы просто ходим по краю. И мне кажется, я делаю это чересчур долго…» Так втянул ли Карпов его, или они оба слишком долго делали не то? Ничтожный. «Давай… попробуем. Нуп?» «Уверен?» «Да.» «Лёш… — Так неуклюже, странно выходит мысленно произнести это имя, и вместе с тем на последнем звуке — легко, словно так и надо. — Лёш.» «Лёша». Почему так правильно? Почему так светло? «Знаешь поговорку, что если совершить даже малую оплошность в прошлом, может кардинально поменяться будущее? Прихлопни бабочку в юности, и в старости ты сможешь стать свидетелем катастрофы. — Шнуперн тихо бормочет. — Мы попробуем найти бабочку и спасти её?» Последнее, что Дима видит, — взлохмаченная макушка парня, полностью укрывшегося в коленках. Напуганного. Сжавшегося. Опустошённого. Чья дыра разрослась настолько, что сложно рассмотреть расстояние от её краёв до краёв его груди. А затем наступает белёсость. Небо белеет. Крыша уходит из-под тела — на её место встаёт белая дымка. Страшно. «Понадобится много сил…» — голос уходит в никуда. Тишина грохочет. Пустота сужается. Это похоже на муторный сон, верещащий густым кошмаром. Ему так же, как и парню, хочется сжаться в маленький комок. Не видеть. Не понимать. Только слушать и стараться впитывать крошечные порции энергии извне. Глупый. Запутавшийся. Оскорблённый и принявший. Минутами назад озлобленный, но теперь — странно-примирившийся. Напуганный, отрицающий и вдруг — наполняющийся беспокойной жалостью. Прощающий, укоряющий себя, сострадающий, потерянный и сомневающийся. Идущий на свет? «Мне страшно.» «Мне тоже.» Отбросить мысли о шизофрении. Отбросить любые сомнения. Плыть, идти, бежать, лететь. «Мне больно.» «Ваша история — палка о двух концах. Я понимаю, отчего тебе не верится, почему тебе хочется убежать и заткнуть уши. Мы должны попытаться. Откуда знать, как повернётся будущее в ином случае?» Но что делать? Куда идти? В ушах звон. В лёгких — неровный стук. «Тебе непонятно?» «Мне страшно.» «Открой глаза на пять. Раз…» И даже если он сошёл с ума — ему уже всё равно. «Два…» Он никогда в своей жизни не чувствовал себя по-настоящему нужным. Пусть он и не знает, для чего он нужен. «Три…» Он идёт на свет? «Четыре…» Да. Да… Да. И пускай страх в сердце. Пускай ничего не ясно. Пускай он не понимает. Он поймёт… Поймёт. «Пять.» Белое «ничто» оформляется в большое «что». Становится шумно. Ноги вновь стоят на твёрдом. Зелёный, сероватый, песочный, жёлтый, красный, синий… И, с трудом открывая веки, он вытягивает свои руки… Смотрит на шатающееся тело. Оно угловатое, неуклюжее, странное… И рубашка, которую он забросил не пойми куда, когда она стала ему узкой в плечах… Ему шестнадцать. Ему шестнадцать. Ему — шестнадцать. «Неужели получилось?» «Что получилось? О чём я думаю?» Два голоса в голове сливаются в унисон и какофонят. «Не забывай, что вместе с сознанием твоим, взрослым, существует такое же твоё, но детское. Ты сам решился на это… Справься, прошу тебя. Справься…» — третьим звучит Шнуперн. Страшно. Он вскидывает острый подбородок и делает два пробных полушага своими-несвоими ногами. Тело слушается, но в ушах по-прежнему звенит. Мягкий свет солнца ласковыми лучами греет траву, гравий и его спину, забирается в ресницы, щекочет нос. Вкусно пахнет скошенной осокой, в деревьях сверху щебечут неизвестные птицы. И от всего этого грудь ходит ходуном. Кажется, он чувствует через подошвы ботинок шершавость земли. Дует тихий ветер, качает ветки… Страшно. Мальчик лет девяти-десяти играет на земле. Дима раскрывает и закрывает рот: изумление, странный восторг, ответственность, радость, испуг — перемешиваются, тёплым клубком сворачиваются в яремной впадине и стекают из неё ниже, разливаясь в пространство между зашедшимися рёбрами и дальше, по рукам, к ногам… Страшно. Мальчик сложил ноги и, перебирая в песочной горке листья, что-то тихонько говорит под нос, время от времени поднося их к глазам и рассматривая. Дима не может заставить себя пошевелиться. У мальчика худые, белые руки, тёмно-каштановые волосы, весело треплющиеся по ветру… У него те же глаза, те же губы, только более детские, несформированные как надо, и оттого более милые. Щуплая спина с проглядывающими из-под кофты лопатками, уже слегка ссутуленные плечи. Дима наспех оглядывается и, уцепив взглядом нечто нужное, быстро поднимает это с земли. Подойти. Это ли надо сделать? Подойти и изменить что-то. Страшно. Он не находит ни одного воспоминания, связанного с этим мальчиком. Словно их затёрли ластиком, удалили. Может ли быть такое? Он должен был запомнить этот солнечный полудень, но почему, почему память подводит и ему не вытянуть и толики прошлого? Появляются тени за кустами. Кто это? Родители говорили, что лучше уходить от подозрительных типов. А эти… Кто это? Двое мужчин. Может, просто гуляют? Дима стоит и следит за приближающимися силуэтами. Один из них, чьё лицо прорисовывается более отчётливо, недобро окидывает его взглядом. Но затем глаза его опускаются на мальчика, сидящего на земле. И странная, натянутая улыбка растягивает сухой рот. «Надо уйти» Стоп! Мужчины глядят на маленького Лёшу, на Диму. Но что им надо? От них исходит что-то мерзкое. Тянучее, будто кислое… «Родители всегда говорили мне молча уходить от подозрительных типов» Но ведь мальчик останется один… «Лучше не привлекать к себе внимания и тихо смыться, этот сам догадается, его шкура» — проносится в голове его же внутренний голос, но… Что-то щёлкает. Мальчик пугливо оборачивается. Мужчины нависают над ним — два голодных призрака. — А во что мы тут играем, мальчики? Лёшка вздрагивает, будто лишь осознав, что он не совсем один на площадке. Оборачивается… Те же бледно-голубые глаза. Только… другие. Светящиеся. Добрые, пусть и напуганные. Такие… светлые. И эти две тёмные тени, словно готовые выжрать из него всё хорошее… Всё вокруг словно затрепетало в этот момент. Голова кружится… Куплинов втягивает в себя вдох и хватается глазами за лицо мальчика. Всё дрожит. Зрение мутнится. Такого он точно не помнит… И тут в груди что-то отчаянно заходится. Дима громко, вскидывая взгляд куда-то за деревья и руку в небо, махая, начинает кричать, и крик его разносится по всему двору: — Папа, папа! Мужчины отшагивают от мальчика и начинают озираться. Их явно смущают эти крики. Значит, они точно не к добру сюда пришли… — Папа! — Дима подрывается, а в ушах свистит и свистит, он едва видит и ощущает себя… — Пойдём, папа уже вышел! И он подхватывает Лёшку на локоть и тянет на себя. Точно кукла, тот неуклюже подрывается за ним, путаясь в ногах и ничего не понимая. Всё кружится, мутнеет, кружится… Белый шум в ушах. Они бегут так быстро и долго, что сводит дыхание. Но останавливаются лишь тогда, когда Дима вдруг слышит негромкое хныканье… Он останавливается и поворачивается к мальчику, слабо держащему его руку. Тот утирает красное лицо и испуганно, отчаянно плачет… — Тише, — выдохом успокаивает Дима и притягивает его к себе. Лёша покорно утыкается ему в плечо, плача, плача, плача… — Тише, всё хорошо… — шепчет Дима. — Они злые, да? Я видел, видел… Такие тонкие руки вцепляются ему в спину… — Да. Но мы спаслись. Мальчик благодарно и по-прежнему испуганно плачет ему в грудь… «Всё.» Он вздрагивает от облегчённого слова в голове, сказанного Нупом. «Что?» «Ты изменил всё. Это и есть наша бабочка» Всхлипывания мальчика, его горячее прерывистое дыхание, шумные деревья и красивые листья пропадают, исчезнув, точно кто-то шикнул и отключил свет в комнате. Дима смотрит в белёсую пустоту. Сердце часто сокращается, бежит куда-то… Перед глазами мелькают зелёные листья разной формы. А сердце пульсирует, рвётся, торопится… «Что это было?» — будь у него голос, он осип бы и пропал. Почва словно уходит из-под ног. Эффект бабочки — даже раздавленная или спасённая в прошлом бабочка способна поменять будущее. «Эти мужчины затащили его за гаражи и начали лапать его. Они приставали к нему, издевались, угрожали, что расскажут об этом и его накажут» Дима в ужасе уставляется в белую пелену. «Ты убежал, когда один из них заговорил с вами. Ушёл под шумок. Тебе повезло…» Укол самоненависти, мощная, захлёстывающая пощёчина по всему его нутру — Дима бы закричал, если бы смог. «Это… я правда сделал так? Я даже не помню! Боже, Господи…» «Люди часто не запоминают мелочей, которые совершают и которые круто меняют жизни других. Ты не исключение, Дима» «Я виноват… Это я виноват во всём!» «Ты не должен винить себя, мальчик мой. Ты не знал и защищал себя как и любое другое человеческое и животное существо. Важно то, что ты сделал сейчас. То, на что решился. Это под силу не каждому» «Это так ужасно…» «Ты храбр, Дима. И ни в коем случае не должен винить себя» «Спасибо за всё, Нуп…» «Я хочу попрощаться с тобой, Дима. Сколько бы я не говорил, как глупы люди… Есть в тебе что-то. Не пропадёшь.» «Нуп? К чему ты?» «Я… я слабею, мой мальчик. С каждой минутой. Миры… это сложно. Мир прошлого, настоящего, будущего, параллельный, десятый… Перечислять бесконечно. Это сложно и… удерживаться в них помимо Его воли затрачивает много сил. Вы… были, наверное, удивительнейшим, что я встречал. Вы стали такими разными и… негибкими… Наблюдать за вами — горько и где-то в глубине… у меня души-то нет… в глубине того, где она должна быть, волнительно. Я счастлив… да, действительно счастлив, что помог… Последний рывок — и вы свободны, но прошу, прошу, не испортите всё, в особенности ты, не сковывайте себя по-новой, пожалуйста… держись за него. А ему позволь держаться за себя.» «Что с тобой, Нуп? Ты…» «Не спрашивай меня. Дай мне докончить… Не двигайся…» «Нуп!» Белёсость мигает вспышками, валится пространство. Дима жмурится, а вокруг него точно летает всё: скоромётно, виляя в воздухе, бешено. Пульс — это единственное, что слышно. Оглушающий, учащённый, бегущий. «Шнуперн!» Его обуревает тянущая, сосущая пустота. Голоса Шнуперна больше нет! И что движет его по пустому пространству, белея поворотами и затягивая его макушку точно за крюк неизвестно куда, — неясно, всюду бушуют огромные прозрачные волны, и его прибивает к одному сгустку, бросает в другой и несёт, несёт… Он выдыхается, но отчего? От минуты к минуте всё страшнее. Тишина звенит и раскалывается в определённый момент, и тогда до него доходят звуки: смешанные, неразборчивые, объединившиеся, странные, громкие. Дима быстро перестаёт сопротивляться — не имеет смысла. Его несёт, несёт, голова пустеет, страх захлёстывает через край, и он — набухший, оголённый нерв в безразмерной, бездонной впадине. Временной, межмировой… Он не имеет понятия. Его мысли отключаются, паника отходит, как пена с берега, и спокойствие, такое неожиданное, невероятное спокойствие анестезирует, усыпляет… Веки — гири, тянутся вниз, будто к каждой реснице по кило повешено, возможность думать — обрывается, и впервые в его черепе царит тишина. Тишина. Как под наркозом… Безгранная, тёплая, сонная… «Шнуперн…» А на песок его глазных яблок накатывает вода — тёмная, усыпляющая, тяжёлая. Всё правильно? Они справились? Получится ли… и что выйдет в конечном счёте? Что хотел сказать Шнуперн под «палкой о двух концах»?.. Пространство густеет вокруг его тела, облепляя. Мягкое одеяло… Ласковая постель. Сон… Сон… Сон… Где Нуп? Зачем прощался… Ужас понимания смутно тревожит его мысли. Но он пьянеет ото сна. Проваливается в листья, летит, летит, летит… И ничего его не держит. Вдруг спина сталкивается с препятствием. Мягким… Уютным. Сверху давит тоже что-то мягкое и уютное. В углах его губ приятная стянутость — улыбка. Проходит время… час ли, два, три. Его нежит. Он спокоен и безмятежен. Как шлюпка в штиль. Его лишь немного покачивает… Четвёртый ли час проходит… Пятый… Дмитрий Куплинов преодолевает тяжесть век — нескоро открывает плавающие по воздуху глаза. Следит за пылинками, летящими по свету… Потолок. Постель. Утро? Солнце. Свет. Шторы распахнуты.