Квартира 14

Дмитрий Куплинов никогда не забудет эту ночь. «Что бы ты мог сделать со мной?» Раз за разом его голова наполняется мыслями, от которых становится жутко. «Сварить чай в глазницах…» Голоса разные. Высокие и глубокие, шепелявищие и картавищие, ровные и дрожащие. Мужчину колотит, его глаза мечутся от запертой на ключ двери к спинке кровати, останавливаются на плохоразличимых очертаниях стола и компьютера на нём, шкафа и стула, слюна в его рту усыхает, горло першит и раздражается. «Что ты сделаешь со мной? Что?» — особо настойчивый голос перекрывает остальные. Отдалённым хриплым криком он доносится до его ушей, влезая в них, убивая всякий шанс заснуть. Прогнившие связки срываются, дребежат. Дмитрий стонет и оказывается головой под комком простыни. Он вжимает этот комок в себя, сильнее, сильнее, чтобы больше не слышать ничего их того, что говорит голос, и вдыхает с усилиями, резко. «Открой дверь?» Ребёнок. Маленькая девочка, она стоит прямо за порогом, брюнет почти видит, как её ладошка касается тёмного дерева, и как тут же отдёргивается, как искажается её личико, и она начинает визжать тонким, режущим барабанные перепонки голоском: «Открой дверь! Открой! Открой! Открой!» Дима понимает, что его тошнит. Желудок скручивает спазмами, в глотке сухо, язык прилип к нёбу, пот выступает на лбу, спине, стекает по вискам. — Хватит, хватит, прошу, хватит… — шепчет он яростно, качаясь взад-вперёд и зажмуривая глаза как можно сильнее. — Эй… — спокойный, глубокий голос соседа раздаётся с пола, и в ту же минуту парень приподнимается с постеленного на паркет одеяла. — Что Вы слышите? — Пусть они заткнутся, заткнутся… — Куплинова водит, его не остановить: он повторяет и повторяет эту фразу, словно заведённый, с каждым разом повышая тон. — Заткнутся, заткнутся, пусть заткнутся! Прохладная рука Психа хватает его поперёк шеи, едва он смог подняться на коленки. Он водит ею, стирая капли испарины, водит успокаивающе и убаюкивающе, не видя выражения лица под простынью, и переходит на плечо, разминая сведённую судорогой мышцу. — Нет, — твёрдо говорит он. — Скажите им нет. Их нет. Они не могут говорить с Вами. Куплинов хватает воздух, еле собирая проговариваемые Карповым звуки в слова, впуская их в сознание наперерез голосам из-за двери. — Они… здесь… — хрипит он, придавливая ком к уху ещё плотнее. Ладонь Психа не останавливается, забирается под простыню и руку, обводит ушную раковину пальцами, бережно и осторожно, собирает опавшие на неё волосы за ухо.  — Они уйдут, как только Вы поверите, что их нет. Это просто, посмотрите. Дима недолго остаётся лицом в матрасе, приводя дыхание в норму, а затем быстрым движением поднимается в полусидячее положение. Его сверкающий взгляд находит в темноте силуэт Психа, севшего под кроватью и смотрящего на него своими красными, но спокойными глазами. — Видите? — спрашивает тот. — Со мной всё хорошо. И с Вами тоже. Сейчас заснёте, а после, — он снова кладёт наспех отдёрнутую руку теперь уже на руку Дмитрия, — проснётесь утром, как ни в чём не бывало. Их нет. Разум медленно очищается. Тому способствует вид юноши, его мягкий, окутывающий тембр, закрывший собою крики и рёв за дверью, взгляд, наполненный искренностью и поддержкой и отдающий в то же время сдержанной холодностью. — Уже лучше, — произносит Карпов и медленно отнимает руку. Парень укладывается к себе на паркет, подминая под голову подушку, и накрывается второй половиной одеяла, первая которого заменяет ему матрас. Куплинову стыдно. И страшно. Голосов он и вправду не слышит, по крайней мере, так громко — за дверью разносится тихий шёпот, походящий больше на гул. — Спокойной ночи, — как бы намекая Диме ложиться, бормочет Псих. Затылок мужчины касается жёсткого поролона, в то время как череп гудит от мыслей. Своих, но не менее обескураживающих, неоднозначных и страшных. Безумен или приспособлен? Смел или отчаян? Что управляет его соседом? Несмотря на растекающуюся мёдом по душе благодарность пареньку, мужчину так и гложит вопрос о его опеке и каскаде вещей, прошедших неумолимо быстро за крайне короткий срок. Думается ему, что юноша слишком долго провёл жизнь в одиночестве, если одиночеством можно считать вечную компанию голосов из стен, и по этой причине он проявляет излишнюю заботу. Сторожный жест полыхает на коже, рука, которой миг назад коснулся Карпов, дрожит, и пускай шелест сгнивших губ более не мешает чистому рассудку понимать реальность, что-то ненавязчивое, томное, как вино, туманит её, делая комнату вокруг эфирной, до конца не осознанной. Это сон? Да, несомненно он. Дмитрий устал, напуган и бессилен пред тяжестью в подрагивающих мышцах, как бы старался удерживать влажных век. Они смыкаются, и толком не обдумавший ничего мужчина засыпает мирным, чуть припылённым страхом сном.

**

Утро не может быть добрым, если в комнате просыпаются два человека, один из которых — всклоченный, спавший, несмотря на безпробудность, беспокойным сном, заработавшийся мужчина. Прохлада осенней ночи пробирается под лёгкую простынь, накинутую на его тело, одетое весьма скудно и второпях — тонкие, тёмно-синие боксеры и больше ничего. Рубашка и джинсы валяются на полу у порога, забытые в ночных кошмарах, и манят его, замёрзшего и перетряхивающегося от утренней хладности. С величайшей осторожностью он садится на кровати, ставя ступни на пол, рядом со спящим Психом. На минуту или две оставляет желание побыстрее встать и, неожиданно для себя, разглядывает соседа. Лицо у того смирное, умиротворённое, черты, тонкие и аккуратные, покойны. Тёмные, длинные для парня ресницы соединены, защищая большие, беспристанно возгорающиеся живостью глаза. Судя по ровным, в меру глубоким вдохам, тот ещё спит, и потому Дима встаёт как можно тише, быстро проходит мимо свернувшегося в тёплый одеяльный клубок юноши, и также бесшумно берёт в руки вещи. Воздух в комнате холоден, неприятно обвивает грудь и спину, живот и ноги, открытые и покрывшиеся мурашками, только он покинул постель. Прежде чем одеться, Дмитрий приближается к двери и вслушивается в тишину, царящую за нею. Ни шагов, ни голосов, ни гнетения нет. Всё ушло вместе с луной, или как? Тонкие светлые брови сводятся в напряженном сосредоточении, глаза невидяще смотрят в стекло. И правда, через такое окошко нельзя увидеть ничего, кроме как силуэтов… Решив, что стоять под дверью более нет смысла, мужчина склоняется за своими вещами, прежде всего хватаясь за нижнюю одежду. Между тем на спине чувствуется пристальный взгляд, буравящий его поясницу, и он оборачивается. — Доброе утро, — Псих, проснувшийся и привставший на локтях, и вправду оглядывает его, при том делая это неприлично долго. — Как спалось? И неясно: насмешка это в его голосе, или нет. — А как ты думаешь? — Дмитрий, развернувшись, дабы не красоваться привычным утренним стояком перед глазами соседа, спешно натягивает джинсы. — А я так уже полгода живу, — юноша потягивается всем телом, хрустя позвоночником и пальцами рук. Куплинова напрягает чрезмерное внимание Психа к своей персоне. По этой причине рубашка и путается в его руках, пуговицы плохо застёгиваются, постоянно выскальзывая. — Поправьте воротник сзади, — советует Псих. — Что ты уставился? — наконец поворачивается к нему мужчина, медленно закипающий от поведения парня. Тот, встретившись с ним невинным, не до конца проснувшимся взглядом, поднимает брови. Затем отводит глаза в сторону и выбирается из своеобразного ночлега. — Надеюсь, выйти уже можно? — пронаблюдав за тем, как юноша без тени стеснения расхаживает по комнате в поисках своих вещей, одетый лишь в свободные трусы, с расстановками спрашивает Дима. — Да, пробуйте. «Пробуйте» — мысленно повторяет Куплинов, несмело дотрагиваясь пальцами до холодной медной ручки, ведя ими к скважине. — Дай мне ключ. Парень взлохмачивает волосы, собирая их с лица, и шагает к рабочему столу. Взгляд мужчины невольно идёт следом. Большую площадь занимает монитор и клавиатура, множеством проводов спускающиеся к системному блоку внизу, а так же различные бумажки, кружка с недопитым кофе, какая-то свеча, не сгоревшая до конца, и многое, многое другое, из-за чего стол походит скорее на хранилище для хлама, а не место для создания чего-то, приносящего доход. Хотя чёрт его знает, что может делать Псих… — Нашёлся, падла, — покопавшись в бумагах, бубнит чуть слышно он и протягивает ключ Куплинову. Тихий скрип медленно открывающейся двери нарушает тишину призрачно спокойного коридора. Ничего в нём не говорит о ночных жителях квартиры, стены пусто смотрят серыми крапинками глаз. Мужчина недоверчиво перешагивает невысокий порог, и его босые ступни касаются хладного пола. Тишина. Шаг за шагом он огибает угол и осторожно заглядывает на кухню. Пусто, тихо. Глаза опускаются вниз и идут по плинтусу в направлении двери в ванную, но там нет ни следов царапин, ни единой выбинки… Поднимает взгляд. Выключатели направлены паралелльно косяку. Но кто выключил свет… Ровная, высеченная поверхность дорогого, красивого дерева, ставшего белёсым от времени, невозмутимо закрывает проход внутрь комнаты с душем. «Чёрт возьми, кто выключил свет?!» Куплинов стоит напротив двери недолго, но выбирает другую - ту, что скрывает туалет. В конце концов, даже в квартире со сверхъестественной хуйнёй никто не отменял человеческих нужд. Если верить звукам, доносящимся отдалённо сквозь работу вытяжки (к счастью, присутствующей) и массивности двери, Псих решил покинуть спальню и направился в кухню, шагая поразительно неторопливо и сонно. Дима, исполнив утреннее правило любого нормального человека, выходит из уборной, продолжая застёгивать злосчастный ремень. Как же его порой бесит собственный вес, неясным образом меняющийся от одного края к другому. От состояния дрищанства до здоровой полноты — всего ничего. Потому и вещи, мать их, сваливаются. Однако в следующий миг руки Куплинова застывают, так и не покончив с бряшкой ремня. На глаза попался распахнутый проём во вторую, его, спальню… Молниеностно преодолев расстояние от порога до порога, он влетает в комнату, тут же ошарашенно распахивая глаза. Подушка отлетела на пол вместе с простынью, местами точно ободранная цепкими пальцами. Дверцы зеркального шкафа грубо раскрыты, представляя за собой пустующие, тёмные полки, стул раскорячился у самой постели и едва держит равновесие на двух сомнительно крепких ножках. А то, что творится на столе… Мужчина и не надеется, что проведёт сегодняшний день в ясности и чёткости. Очки поломаны прямиком по середине, стёкла выбиты и мелко раздроблены вокруг испорченной оправы. Дужки выломаны и покоятся рядом. На удивление, ноутбук не пострадал, исключая редкие царапины на серой крышке и висящую на проводе над половицами мышь. Мужчина делает шаг внутрь и останавливается. «Я съеду, — проносится в голове. — Точно съеду.» — Что это, блядь, за хуйня?! — в итоге яростно и громко восклицает он, решительно заходя в середину комнатушки. Желание доломать оставшееся отчаянно соревнуется со здравым рассудком. Снаружи тихо. — Да что здесь происходит?! — уже тише, но не менее зло шипит он, захлопывая шкаф. Всё так же тихо. — Какие дауны верят в призраков?! — Вас не останавливает то, что Вы их сами слышали ночью? — внезапно появляется в дверях Карпов. Осточертевшее «Вы» режет уши. Куплинов оборачивается, сверлящим взглядом натыкаясь на, к счастью одевшегося, юношу, примостившегося на входе в комнату в ленивой, почти безразличной задумчивости. — Этого не может быть! — отрезает Дмитрий, начиная мерить спальню шагами и по дороге сгребая валяющиеся вещи. — Призраков не существует! — Существуют. — Нет! — выкрикивает он, как бы ставя бесповоротную точку на их споре. — Голоса могут слышать только шизики, вроде тебя, а всё остальное — подстава, действие чего-нибудь психотропного, но не ёбанные «призраки»! — Ах, да я теперь шизик? — Карпов сводит брови и негодующе смотрит на мужчину. — Спасибо, милый соседушка! Если бы я Вашу жопу не спас вчера, неизвестно, что бы нашлось сегодня в ванной: горка Ваших костей вперемешку с мясом и кровью, или пустое место! Скинув подушку, простынь и мышку (предварительно с силой выдернув провод последней из ноутбука) на постель, Дима чувствует, что от его головы вот-вот повалит пар. — Хочешь сказать, что я должен поверить? — спрашивает он спокойнее. — Закупиться какой-нибудь хуйнёй, отгоняющей злых духов? Или что по-твоему? Псих окидывает взглядом получившуюся на кровати херабору и переминается с ноги на ногу. Цокает. — И какого хрена я согласился с Вами жить? — скорее сам себе выдыхает он и, оттолкнувшись от дверного косяка, уходит восвояси. Куплинова коробит. С чего он, взрослый, состоятельный мужчина, обязан просто взять, и воспринять как истину слова Психа? С чего ему верить в произошедшее накануне? С чего бояться? Он не сомневается, что всё это — одна ложь, отвратительная сторона безумия, навеянная чем? Правильно, атмосферой квартиры. Не иначе, какой-нибудь специальный ход хозяйки, желающей получить плату, при том не отдавая комнаты никому! Он даже не удивится, если ему не вернут деньги! «Заплатил — пользуйся, — вразумительно и негромко, по сравнению с орущим гневом, произнёс осторожный внутренний голос. — Тебе некуда идти, а у тебя работа. Не в бомжатнике же сидеть. Не обращай внимания, это дело касается исключительно Психа и полоумной бабы. Заплатил — пользуйся…» Он медленно, точно выгоняя из себя всю накопившуюся злость, выдыхает, и выдох получается больше похожим на тихое рычание. Его безумно коробит. Ему абсолютно точно хочется послать всё как минимум на хуй и пойти куда-нибудь подальше самому. А мазня перед глазами раздражает хлеще. — Не надо было их чай пить, — Куплинов проводит ладонью по векам и лбу, запускает пальцы в волосы и наконец сжимает зубы. Больше он не будет разговаривать с этими психами. Ни с хозяйкой, ни с соседом.

**

— Почему Вы на меня так смотрите? Со мной что-то не так? Куплинов, минуту назад безуспешно заглянувший в холодильник, стоит напротив оного, держа дверцу, и на самом деле смотрит на Психа. — Ну, чувак, ты малость ебанут, а так с тобой всё нормально, — первое, что произносит он спустя минут тридцать безучастного молчания и игнорирования любых фраз со стороны Карпова. Тот раздражённо закусивает губу и переворачивает запёкшееся на сковороде яйцо. По всей видимости, терпит с трудом. А Куплинов продолжает: — Что с холодильником? Как давно его элементарно протирали? Вопрос имеет право быть, ибо творящееся внутри холодильной камеры… Вызывает если не ужас, то тошноту точно. На полках, пустых, не считая одинокой упаковки яиц и какой-то банки, скопилась чёрная плесень, дверца пошла жёлтым налётом, а лампочка, горящая скудно и периодически, несчастно молит о тряпке и моющем средстве. — Вас не спросили… — Карпов переворачивает яичницу. Дмитрий с хлопком закрывает холодильник и прислоняется к нему, оглядывая Психа. Ссутулившись, тот безучастно глядит в сковородку. Дима мимовольно вспоминает свою родную квартиру. Просторную комнату, кухню, ластящуюся к ногам кошку чудного бело-чёрного окраса… Фросю, а именно так зовут эту роскошную женщину, он был вынужден оставить на попечение друга, в обязанности которого входила кормёжка и, временами, утешение животного. Пригладить бы сейчас тёплую, лобастую головку, послушать мерное, домашнее урчание и позабыть обо всём… Мужчина осекается и возвращается в реальность. Псих стоит у плиты, поджаривая яичницу с видом глубоко обиженного человека, заболевающего шизофренией и гриппом. Его голос рявкающий, грубый, абсолютно не вяжущийся с вежливым «Вы». Худые руки остановились по бокам от плиты, неосознанный взгляд уставился на кипящее с белком масло. Обиделся… Сглотнув набравшуюся слюну, Куплинов отходит прочь от пустующего холодильника, направляясь к стулу. Слова крутятся на языке, но что именно сказать соседу, Куплинов не знает. Извиниться за преждевременное (но правдивое?) обвинение, или корчить из себя жертву дальше? — Тихий дом химиков… — выводя Диму из ступора, бормочет Псих, не отвлекаясь от тщательного перемешивания яичницы. Или что он, чёрт подери, готовит?! — Что? — Тихий дом химиков, — повторяет парень громче. — Нет, что это значит? — терпеливо спрашивает Куплинов. Юноша молчит, раздумывая, говорить или нет, и вздыхает. Затем расслабляет напряжённые плечи и поворачивается лицом к мужчине. — Когда я пеерезжал сюда, Анна Николавна назвала этот домом «тихим домом химиков», — сухо произносит он, — потому что раньше здание выдавалось работникам химического завода. Дима кивает, не имея понятия, что за раздумья подтолкнули парня сказать это, а Карпов возвращается к готовке. В кухне повисает неловкая тишина, нарушаемая лишь звуками столкновения лопатки со сковородкой и дыханием обоих Дим. Наконец, Псих кончает, выключая газ, и в следующий момент уже достаёт… Тарелки. Две тарелки. — Сегодня угощаю, — отвечает он вопросительно-удивлённому взгляду брюнета, наполняя омлетом одну из них. — Спасибо… — Куплинов недоверчиво принимает еду. Желудок голодно урчит от одного вида подозрительного завтрака. На вкус тот оказывается довольно приличным, особенно с большим количеством соли. Куплинов уминает всё меньше, чем за полторы минуты, глотая один обжигающий кусок за другим и сетуя, что согласился исключительно ради приличия и нежелания падать в голодный обморок. — Химический завод, значит? — с трудом проглотив, проговаривает он. Пазл складывается. — А никаких радиактивных веществ, наркотиков, ещё чего-нибудь не осталось? Псих усмехается и медленно, вкушающе запускает вилку в рот. Прожевав, он говорит: — Вы ищете отговорки. Но их нет, — пожимает плечами. — Дом проверялся и ремонтировался, тем более, ничем таким химики здесь не занимались. Дмитрий поджимает губы, разглядывая занятого завтраком соседа. И у него создаётся впечатление, что тот выглядит чересчур болезненно. Под светлыми глазами — контрастно тёмные, припухшие круги, кожа бледна, на руках отчётливо видны синеватые ветки вен. Вместе с тем всплывают другие, странные и нежеланные мысли, своим содержанием напоминающие те программы по ТВ-3, под которые мужчина часто засыпал. — А никто здесь… Не умирал? — озвучивает он одну из мыслей. — Не знаю, не спрашивал… — мнётся парень. — Но ведь тогда бы говорили только взрослые, откуда девочка? — Дево… — Куплинов обрывается, не докончив. «Могла быть чьей-нибудь дочерью», хотел сказать он, но вовремя остановился. Ведь начать строить предположения — значит стать верующим в обитающих в квартире привидений, стать тем, кто слышал их. — Хочешь сказать, ты слышал девочку? — Ночью Вы говорили совсем по-другому… — грустно протягивает Карпов. — Вы слышали их всех. Ответьте на свой вопрос сами. Мужчина может поклясться, что его щёки становятся пунцовыми. Ночью… Он не хочет верить, что говорил всё то, что говорил. Что вёл себя так, как вёл себя. Он предпочитает считать произошедшее дурным сном. — Спасибо за завтрак, — наскоро переводит тему он и встаёт из-за стола. Череп наполняется тучей поводов уйти на улицу. — Мне надо… В магазин, — бросает он, спешно выходя. Оставаться наедине с этим парнем — чертовски сложно.