Квартира 14

До чего же узок и неудобен этот проклятый коридор! К счастью оказавшаяся подъёмной кровать проходит едва-едва, иногда шкрябая по стенам, и Дима мысленно ругает Джесуса за его идиотское умение навести страху даже на такого несуеверного человека, как он. Да, всё чаще он называет Диму Карпова Джесусом или сокращённым «Джес». Называет в мыслях, конечно. Не хочется говорить, что он тратил своё время на просмотр его видео, да и учитывая вывернутые не на ту сторону мозги Психа, он поймёт его не так. — Ещё немного вперёд! — руководит процессом парень, отдавая указания и то и дело оглядываясь назад. — Развернём у двери! — Не командуй, и без тебя всё понятно! — Куплинов в который раз за день медленно выдыхает и вбирает побольше воздуха. Удивительно, но силёнок в худых, практически белых руках хватает не только на поддержание и перенесение ноши, но и указание на «ошибки». — Осторожней! Подерёте обои, Анна Николавна устроит. И так далее, и тому подобное. Бесит…

**

Джес в шутку предлагает поставить кровать Куплинова впритык к его собственной, но, лишь взглянув на красное лицо мужчины с метающими огни глазами, затыкается, следуя данной ранее рекомендации. В итоге постель, доставленная такими усилиями, стоит на нейтральной территории — в углу рядом с окном. Куплинову остаётся только забежать обратно за вещами и постельным бельём, на всякий случай снятым перед захватывающим путешествием кровати в далёкие дали соседней спальни. Комната Карпова обустроена менее «роскошно», нежели у Димы: ни о каком шкафе и речи нет, зеркалах тоже, да и смотрится она более просто. Убраны вычурные шторы, стены голы. Дмитрий заваливается на кровать, в отместку больно бьющую ему по спине деревяшками, скрытыми отощавшим матрасом. Дима не подаёт виду, терпя, и перекатывается затылком ко всей комнате в целом и Психу в частности. Уставляется глазами в неинтересную стену. Жмёт челюсти. Сил нет не то что на душ, даже на то, чтобы снять одежду. Да и не хочется, с таким-то соседом вкупе… — Спокойной ночки, — говорит Псих. Щёлкает выключатель, свет погасает, оставляя спальню в настораживающем мраке осенней ночи. — Вообще-то, — Куплинов мельком оборачивается к склонившийся к скважине двери с ключом на пару фигуре соседа, — мог бы и не гасить. Я и со светом усну, не балован. — Балованы, — моментально отзывается Карпов, глухо запирая комнату. — Я не из-за Вас свет выключил. — А зачем тогда? На часах половина девятого. — Лучше выключать свет, в таком случае они не видят, что в доме кто-то есть, — странно отвечает Карпов и тихо топает к своей кровати. Только мужчина хочет запротестовать, что не так уж его и спать тянет, и вообще, он может продержаться хоть до утра, как зевок заставляет его поутихнуть и прикрыть рот ладонью, зажмурить уставшие глаза с еле выступающей влагой в углах. Он падает обратно на подушку, думая, что не такая она и жёсткая, и потеплее натягивает одеяло. Чёртов дубак, что на улице, что в доме с как назло не работающими батареями. И как эти сволочи, что заправляют отоплением, не могут понять своими куриными мозгами, что с российской погодой можно начинать подачу горячей воды уже в августе?

**

Темнота накатывает приятно и тягуче, мужчина предвкушает сон и покачивается в дрёмной неосознанности. Ночью хорошо. Ночью не нужно думать. Ночью ты не имеешь обязанностей — у тебя есть право распорядится возможностью поспать… Здоровый долгий сон на предстоящем двухдневном уекенде - вот, о чём мечтает Дима, но его планы стремительно рушатся мыслями места, где он поселился, на этот счёт. А ещё — мировой катастрофой с, казалось бы, гармоничным именем Дмитрий Карпов. Катастрофа, к слову, угомонилась. Улеглась себе под одеяло, поворочалась да засопела в обе дырочки, будто весь день лишь и планировала лечь пораньше. Хм. Дима удивляется. Он-то предполагал, что ни о каком мирном сне и речи не будет, с соседом-то фактически под боком. «С соседом, занимающимся жуткой вещью, названной обзорами хоррор-игр, — додумывает Дима. — Занимательно, что он не засел новый видос пилить.» У мужчины двоякое отношение к парню, граничащее с уважением и в то же время желанием задушить на месте. Но его этакий расклад дел не волнует. Всё равно им общаться неделю, уже и меньше. Проживут как-нибудь, не суть. С этими мыслями он и засыпает.

**

В спокойный и удивительно не омрачённый кошмарами сон Дмитрия вклинивается звук, обыкновенно слышимый при долгом, неудачном поиске вещей в кромешной тьме: шебуршание, шаги, стук и прерывистое дыхание новоиспечённого сыщика. Глаза мужчины остаются закрытыми, а слух нехотя навостряется насколько возможно. Дима не до конца понимает, что уже не спит, и не хочет просыпаться, так ему нравится эта умиротворённость в уставшей от цифр, букв и всего, связанного с долбанными продажами голове и возможность тихо нежиться до самого утра. Однако звуки не прекращаются, мозги приходят в относительную бодрость, и он недоуменно прислушивается, делая попытки догадаться, что является источником шума. На ум лезут мысли о «призраках», неведомых существах и страшных голосах, которые Куплинов поспешно отторгает, придумав наиболее реалистичную причину своего пробуждения: сосед. Мужчина настойчиво уверяет себя, что тому напросто приспичило в уборную или попить, и ничего такого не происходит. «В комнате нет никого, кроме меня и Карпова. Никого. Никаких призраков, никакой нечисти…» — проговаривает он мысленно и приоткрывает один глаз. Темно. Приоткрывает второй — всё так же темно, хоть оба выколи. За его спиной продолжают ходить и что-то делать. Вот слышатся шаги — это Псих пошёл предположительно к своему столу, медленно и сонно. Вот он берёт ключ, легко прошедшийся по поверхности стола в процессе прощания с ним же, и идёт по направлению к двери. Скважина принимает в себя чётко подходящий под её выточки предмет, и уже через несколько мгновений ручка двери с лёгким скрипом опускается вниз под давлением мягкой и осторожной ладони. Одного лишь Куплинов не может понять. Вместе с шагами Карпова по полу скользит ещё что-то. Что-то на колёсиках… «Что за… Впрочем, не имеет значения» — такая фраза проворачивается в разуме Дмитрия, после чего он беспечно закрывает глаза и пытается абстрагироваться от наводимого соседом шума посредством накинутого на ухо одеяла. С грехом пополам, но спасает. От звуков, но не от мыслей, заворошившихся в беспорядке кучкой пауков, спутавшихся лапками. Дверь наконец открывается, но первыми после этого звука слышатся не шаги Психа, а негромкое елозенье колёсиков стула по паркету и порогу. «Нахера ему стул?» — разумно спрашивает себя Куплинов, так и не провалившись обратно в путы сна. Через некоторое время, может, две минуты, а может, полчаса, когда шаги и перекрутка колёс доносится до него отдалённо и глухо сквозь по привычке закрытую Карповым дверь, Дмитрий садится в постели. Он ничего не видит, за окном темно, словно в гробу с замурованной крышкой, и потому ощупывает лежащее на нём одеяло с особой бдительностью: нет ли на ней чего? Так и есть, одеяло холодное и гладкое, без потусторонних предметов. Мужчина внимательно слушает, как шумит в коридоре сосед. Не знает, отчего, но ему неспокойно, и дело здесь не в суевериях. Хотя… и в них тоже. Куплинов тихо вздыхает — обыкновенность, это привязалось к нему. Силуэты в темноте обретают некую точечность, всё вокруг превращается в точки самых разных цветов: от синего до смолистого чёрного, и Дима всматривается в эту зернистость, напряжённо, но по-прежнему сонно. Ко сну клонит страшно, однако требует его скорее тело, нежели мозг. За дверью более или менее смирно. Никаких громких звуков или, что хуже, голосов, этих ужасных, хриплых и тонких голосов, забирающихся в голову… Брюнет встряхивает головой. Вряд ли это прогонит мысли, но на секунду отвлечься можно. Из коридора внезапно слышится грохот, и Дима подскакивает на матрасе, ощущая, как сердце устремляется к шее и стучит даже в ушах, как разом сужаются все нервные окончания и что-то явственно скручивается в крови. Он моментально вскакивает с кровати, готовый выбежать из спальни, но на полушаге в направлении к двери останавливается, слушая монотонный, одинаковый грохот, как будто кто-то настырно бьёт одним и тем же предметом в одно и то же место, как пришедший к закрытым воротам баран. Мужчина садится на корточки. Смотрит на дверь. Чернота за мутным стеклом… Быстро расстёгивает молнию верного, сопровождавшего его во всех командировках и поездках чемоданчика, а затем слепо роется в его внутренностях, переворачивая скудный запас одежды, ворох различных бумажек, две одинокие книжки из дешёвой, тонкой бумаги, и прочий багаж, в поисках одной единственной, небольшой, но необходимой вещицы: мобильного телефона. Сим-карта в нём, конечно, отсутствует, но такая функция, как фонарик, не зависит от подобной мелочи. Он находится, что неудивительно, на самом дне. Мужчина медленно, с опаской подходит к двери, из-за которой всё ещё грохочет и ворчит. Он вглядывается в толстую стеклянную вставку. Темнота. Ни тебе света лампочки, ни того же самого фонаря. Дима по-быстрому снимает блокировку с телефона и торопливо ищет в меню незаменимую функцию, едва видя что-либо в чересчур светлом экране. — Дьявол… — шепчет он и открывает дверь. Яркая полоса слепящего света отражается на стены, потолок, блещет под ноги жмурящемуся брюнету. Грохот разносится рядом с ванной. «Может, ну к чёрту? — вспыхивает в голове. — Вернуться обратно и запереть дверь?» «Нет, надо проверить, всё ли с Психом в порядке, — наперерез первому шипит второе. — Эгоизм ни к чему хорошему не приводит…» — Кто? .. — Дмитрий даже не договаривает, застыв посередь коридора с телефоном в одной руке и потирая не привыкшие к свету глаза второй. Сначала ему думается, что всё происходящее — бредовый сон, самый настоящий кошмар, не несущий ни дольки правдивости, однако резь в глазах, отчётливое головокружение и сонность, а также другие ощущения говорят ему о том, что это реально. И тогда он теряет дар речи. Псих, держа в руках свой стул на колёсиках, со всей силы колошматит им в дверной проём ванной, оказавшийся слишком узким для четырёх чёрных ножек. Лица парня не видно, но и без него можно догадаться, что находится он в полуосознанном состоянии. — Эй, что с тобой? — Дима осторожно, в целях не попасть под горячую руку, приближается к юноше. — Отвя-я… — мямлит тот и ещё раз врезается стулом в косяк. — Зачем тебе стул, эй?! — Куплинов, наскоро закинув мобильник на тумбу, кидается к Карпову — конфисковать несчастный стул. — Успокойся, зачем ты… — Руки помыть, — отрезает Псих, упорно тычась им в дверь. Получив напористое сопротивление, Дима оторопело шагает от соседа, вытаращенными глазами глядя на то, как тот, доупорствовав до победы над проёмом, протискивается в ванную и ставит стул аккурат напротив раковины. Затем преспокойно, будто так и надо, обходит его и усаживается, положив руки на эмалированный бортик. Включает воду и запускает ладони под холодный поток. — Ээ… — Куплинов действительно не имеет понятия, как реагировать. — Ты… Он подходит к спинке стула, из-за которой торчит косматая макушка. — Дима? — не предавая значения тому, что первый раз произносит его имя, опасливо опускает руку на плечо парня. Тот реагирует так, будто заместо руки к нему приложили накалённый жезл: подорвавшись, он отдёргивается от воды и по инерции едва не наезжает на мужчину. Его глаза распахиваются и горят в темноте двумя свечами. — Что… — он порывисто заглатывает воздух и наваливается на стену, задев батарею. - Ох, нет… — Твою мать, — Куплинов, шарахнувшись назад от юноши, активно приводит в порядок логику. — Твою мать… — Опять, сука, опять, су-ука! — взрывается в ту секунду Карпов, хныча и спускаясь обратно на сиденье. Найдя ладонями голову, он вжимает их в лицо. Дима недоверчиво таращиться на словно обезумевшего соседа: раскачивающегося вперёд-назад, бормочащего невесть что, какого-то всего встрёпанного, заспанного… В груди сжимается. Белая кожа на лице плотно обтянула кости. Контрастные тёмные прядки волос на ней — жуткое сочетание. — Эм… Давай-ка в комнату, — в конце концов выдвигает Куплинов, ибо стоять в тёмном, холодном и до мурашек тихом коридоре вовсе не приносит ему расслабленности. Он в шоке от того, что увидел. Никогда прежде ему не доводилось видеть лунатящих людей — ужасающее зрелище. Они же не осознают, что делают… Во сне идут куда-то, вытворяют что-то своими медлительными, спящими руками… Неожиданно отчётливо проявляется картинка в голове: спящая девушка, шатающаяся из бока в бок и то и дело опирающаяся о стены неуклюжими руками, идёт по длинному проходу прямо на него. Затем следующая: эта самая девушка без эмоций вгоняет нож в полуживой труп, её лицо с закрытыми глазами и безосознанными чертами губ покрывается каплями крови. Джес не сопротивляется, напрочь забывая про стул, и неровной походкой выходит из ванной. Поравнявшись с Дмитрием, он виновато бросает на него рассеянный взгляд, и мужчине чудится, будто от соседа исходит жар. Как только они оба оказываются в спальне и запирают дверь, Псих сбито выдыхает и падает лицом в подушку. Дима же останавливается у собственной постели, повернувшись к парню и сложив руки на груди. — И часто ты промышляешь лунатизмом? — спрашивает он. Юноша не церемонится и головы отнять. — Нет, но бывает, — бубнит он куда-то в перину, одновременно сбивая одеяло подальше. — Пф-ф. Жарко. Откройте окно… — Тут дубак, — отрезает Дима и, поёжившись, спешит забраться да укутаться потеплей. — Ммм… — Псих недовольно кряхтит, переворачиваясь на спину. Первые несколько минут они лежат тихо, оба наблюдая за пляшущими на потолке полосками уличного света, что вклинились в комнату через окно. — Не спишь? — нарушает молчание Куплинов. — Нет. Эй, можете закрыть шторы? … «Ну и кому это больше всего надо?» — Дима молча поднимается с кровати. Почему-то ему кажется, что если он не зашторит чёртово окно, мальчишка от него ни за что не отвяжется. В комнате становится совсем темно. — Мда, теперь как в погребе. — Зато безопасно. — А чем опасны незашторенные окна? — Вместе с темнотой в комнаты попадают тёмные. — Кто они? — Они злые… Ох, — парень снова меняет положение, отворачиваясь от стены. — Тем более, считается, что луна плохо действует на спящих. — Я видел, — полунасмешливо, полуукоризненно бормочет мужчина, поуютней — насколько это возможно — устраиваясь на подушке. Неудобно. Чужое. Снова молчание. Куплинову по-прежнему не по себе — от всего: от мрака, запаха, от недавно произошедшего, от жёсткости матраса и холодности тонкого одеяла, от чувства присутствия Карпова и чего-то ещё, за дверью, за стеклом окон. Псих постоянно ворочается. — Бессонница? — спрашивает Куплинов. — Жа-арко… Мужчина беззвучно вздыхает — доброжелательность берёт верх над эгоистичным «хочу обратно спать». — У тебя температуры нет? — Не знаю… — Карпов молчит чуть-чуть, и продолжает: — Может быть. — Твою мать… — смиренно и устало шепчет Дима, вставая. Сон не идёт — мозг завёлся и не отключается. — Где у тебя градусник? — На столе… Стол Дмитрия Карпова — откровенный пиздец. Помимо бумажек непонятного назначения и целой горы ненужной барахолки, на нём понаставлено столько, что Куплинов теряется от количества разного рода предметов. Это при темноте-то… — Я включу свет, ладно? — Нет, не надо! — восклицает Псих, и мужчина не смеет приблизиться к выключателю, услышав ужасающие нотки страха и отчаяния в голосе юноши. — О'кей, о'кей… Он, поразмыслив, начинает слепо водить ладонью по всему, что есть, на ощупь пытаясь вывести каждое на предмет градусника. Что-то, покрытое неровностями по всей поверхности, на подставке… Микрофон. Таблетки, носовые платки, смятые салфетки, две баночки, клавиатура, джойстик, свечи, крошки… Он обшаривает стол в третий раз перед тем как случайно наткнуться на несчастный термометр. С видом победителя взяв его в руку и развернувшись, Дима направляется к Психу. — Ты бы разобрал весь свой срач, не найти ничего, — помявшись, садится на постель — на самый краешек, и протягивает градусник. — Спасибо… — их руки на мгновение соприкасаются. — У тебя жар! — восклицает в ту же секунду Куплинов. — Ну заебись теперь… И начинается у Дмитрия Куплинова весёлая ночка: температура у Карпова скачет, его то коробит, то бросает в горячку, бледные щёки покрываются нездоровым румянцем, и нахождение рядом с ним в бездействии давит на совесть мужчины. Он недолго думает, что делать, а после встаёт и включает свет, невзирая на протестующие восклики соседа. — Так, у нас есть спирт? — Нет… — Чёрт. А уксус? — Наверное, на кухне… «Замечательно. Приехал по поводу офисов, а в итоге нанялся нянькой!» Квартира как-то ехидно молчит, точно ей в веселье наблюдать за людьми внутри неё, их копошением и разговорами. Дмитрий возвращается из кухни, держа в руках ёмкую, чуть наполненную водой миску и бутылочку уксуса. — Бинты есть? — спрашивает он. — У меня, по-Вашему, аптека? Дима вздыхает и, подняв прозрачную посудинку на уровень глаз, доливает уксус. — Решили меня споить? — доносится с постели Психа. — Это повязки, — как можно спокойнее отвечает Куплинов и заверчивает крышку бутыли. Скосившись на недоуменное лицо парня, он поясняет: — Давнишний способ сбить температуру. Надо смочить в растворе бинтовые полоски и обмотать ими запястья и щиколотки. Протереть лоб, виски. Антибиотиков-то у нас нет. — Да она сама спадёт… — по-детски вредно ноет юноша. — Мгм, а я смотрю, тебе охота болеть неделями и… — Дима вовремя останавливается, почти сказав «не снимать видео для канала». — В общем, как хочешь, мне нельзя болеть, а для этого нужно устранить главный источник инфекции, который сидит в тебе. — Подумаешь, я просто очень горячий парень. Нет у меня никакой ин… — Горячий парень, захлопни пасть. В комнате появляется ощутимый запах уксуса. Дима молча рвёт на полосы носовой платок, к счастью чистый, попеременно окунает каждую оторванную часть в миску. Холодные перевязки касаются разгорячённых запястий, обматываются вокруг них, и у Димы создаётся впечатление, словно от тонкой кожи юноши вот-вот пойдёт пар. Мужчина время от времени поднимает взгляд на соседа, и видит, что тот постукивает зубами от озноба, усиливающегося из-за леденящих прикосновений. Откуда-то из души пробирается жалость, но Куплинов быстренько заталкивает её обратно. — Не туго? — Нет. Вздохнув, он отодвигается. Рядом лежат ещё три сухие полоски — для лба и для ног. «Ну нахер…» — Сам сможешь ноги перевязать? — А? Да, ладно… — парень с трудом приподнимается и нехотя поднимает край одеяла. По плечам и рукам его бегают мурашки. Куплинов, не говоря ничего, смачивает полоски и протягивает их Карпову. — И как ты один ещё не сдох? — вырывается у него. — Рано. Получается у Психа из рук вон плохо: видно, что пальцы не слушаются и запинаются на каждом движении. Вскоре он обессиленно обрушивается на постель, заминая под себя края одеяла, и мучительно закрывает слезящиеся глаза. Дима не сомневается, что ему действительно плохо. Он молча убирает на стол опустевшую миску, сонно зевая при этом. Заплывший взгляд отказывается фокусироваться. — Если будет хуже, буди, — говорит мужчина, шагая к выключателю. — Дверь… — несвязно доносится из кровати. — Закрыта, — уверяет Куплинов и гасит надоевший свет.