Однажды в марте

      Сегодня закончили раньше, чем обычно, потому что преподаватель черчения слег с какой-то болезнью и студентов отпустили с последней пары. Стив мог бы встретиться со своим научным руководителем и обсудить дипломную работу, но сегодня ему хотелось вернуться домой до того, как Баки завалится в квартиру, благоухая морской солью.       Он заворачивает в бакалею по дороге домой и покупает продукты для сегодняшнего ужина. Решив отказаться от гофрированной бумаги в следующем месяце, он берёт в кондитерской небольшой шоколадный торт.       С пакетом наперевес и твердым убеждением, что он может ударить любого, кто посягнет на его покупки, Стив без приключений добирается до их квартирки в Бруклине.       Однако сюрприза не случается.       Баки уже дома, сидит на окне в их спальне и курит дешевый табак, который в доках раздают задаром.       – Вся квартира провоняла, – кричит из прихожей Стив, пронося пакет с едой и тортиком на кухню.       Баки выходит к нему в одних брюках, засаленных и кое-где порванных. Чешет голый живот и снова затягивает мерзкую сигарету в рот.       – Твое счастье, что у тебя сегодня день рождения, и я не стану кричать, – Стив ставит покупки на стол и поворачивает голову к любовнику. – Особо громко.       Баки улыбается немного скованно, удивляя этим Стива. Он все еще молчит, что непривычно, поэтому Роджерс пересекает комнату, будто собираясь в спальню, и целует его, притворяясь, что мимолетно. Он успевает ощутить это прежде, чем осознает. Баки дрожит.       – Тебе холодно? – спрашивает Стив, огладив его плечо на входе в спальню.       Баки качает головой и все еще молчит. Стиву страшно, но он не подает виду и раздевается, чтобы переодеться в домашнюю одежду.       – Ты сегодня рано, – замечает он, складывая брюки в шкаф.       – Я не ходил на работу, – пожимает плечами Баки, приваливаясь к стене.       Стив поворачивается к нему, хмурит брови. Он искренне недоумевает в чем причина смены его настроения. И еще сильнее его удивляет игнорирование любовником служебных обязанностей. Баки знал в каком затруднительном материальном положении они находились из-за университета Стива, поэтому не упускал ни одной возможности подработать. Болея, он невероятно злился на то, что приходится упускать шанс заработать. А тут так спокойно говорит о прогуле.       – Почему?       – Подвернул ногу по дороге туда, – замявшись, отвечает Баки, словно придумывая оправдание.       Стив осматривает его внимательно, пристально изучая длинные ноги, словно пытаясь выявить травму на глаз.       – Как это? Так сильно подвернул?       – Достаточно, чтобы мне дали отгул, – отрезает Баки, но Стив и не думает успокаиваться. Он подходит ближе, кладет ладони ему на грудь, заглядывает в глаза снизу вверх.       – Бак, все в порядке? – Стив берет его лицо в свои руки, но любовник продолжает избегать его взгляда. – Ты какой-то напряженный.       Баки убирает его руки от своего лица и отходит, с трудом скрывая досаду. Стив начинает нервничать.       – Сегодня утром на выходе из дома я встретил миссис Финниган. Она поздравила меня с днем рождения, – глухо сообщает ему Баки.       – Да, дружелюбная дама, – невпопад кивает Стивен, не совсем понимая суть разговора.       Баки впервые за вечер смотрит на него. Пристально, колючим взглядом.       – А еще спросила, с кем я его проведу. И когда я ответил, что как всегда отмечу с тобой, она укорила меня, что в свой двадцать четвертый день рождения я все еще холостяк и живу с другом.       Стив холодеет. И начинает понимать.       – А что потом?       Баки отвечает резко, с нажимом, словно пытаясь одним лишь тоном передать все те слова, которые он хотел бы сказать вслух, но побоялся быть услышанным.       – А потом я подвернул ногу. В парке.       Стиву не понадобилось повторять дважды. Бравада, которую нес Барнс, ни на минуту не показалось ему правдоподобной. Хотя бы потому, что он не ходил на работу через парк.       – Баки…       В ответ на оклик парень дергается, словно ожидая удара, а затем бросает взгляд на закрытое окно и тихо говорит:       – Люди начинают замечать. Недоумевать.       Стив и сам это заметил. Как перешептываются соседки, когда он проходит мимо них, какое презрение он порой ловит в взглядах мужчин во дворе, но тщетно старался игнорировать позывы к панике. Он был слишком счастлив для того, чтобы волноваться.       – То, что ты присматриваешь за мной, нормально. Все знают, какой я хлюпик.       – Да. Худенький и слабый, похожий на девчонку, если сильно не присматриваться.       Слова любовника, словно ножи, режут по незаживающим ранам. Раны закровили еще сильнее, но Баки словно и не замечает этого. Он продолжает говорить, словно стараясь задеть посильнее.       – А я молодой очаровательный красавец, работящий и сильный. Ты хоть понимаешь, какими они нас видят и что о нас думают?       Стив сглатывает, облизывает губы, старается взять себя в руки. На слова Баки он не обижался, он умел объективно себя оценить и знал, как сильно его любят. То, что скрывалось за намеренной жестокостью слов, пугает намного сильнее.       – Баки… это все мелочь.       Он даже не замечает, как оказывается практически вплотную к нему. Джеймс крепко хватает его за предплечья, сжимает, лицо его – мука.       – Это не будет мелочью, когда они станут охотиться на тебя.       – На меня? – переспрашивает Стив, хмуря густые брови.       – Ты меньше, тебя легче поймать. Они могут посчитать, что ты просто жертва, но это не станет оправданием.       – Ты не знаешь этого наверняка, – отрицательно качает головой Стив.       Молчание Баки всегда пугало Стива. Жизнерадостный и язвительный Барнс с самого детства обладал потрясающей способностью не закрывать рот даже в скверных ситуациях. Отшучиваясь, огрызаясь, обкладывая матом и скептицизмом.       Но теперь он молчит, а взгляд его необычайно серьёзен.       – Я не смогу пережить, – шёпотом произносит Баки, словно опасаясь, что голос ему не подчинится, – если тебе причинят боль. Не из-за меня.       – Никто меня не тронет, Баки, – Стив нежно касается ладонью его щеки, притягивает к себе другой рукой за затылок, приставая на носочки. – Я смогу защититься.       Баки вздыхает, тянет носом у его скулы и силой отстраняет его руки.       – Только я могу тебя защитить.       – Я не беспомощен! – вспыхивает до корней волос Стив, сжимая кулаки. Наружу рвется злость. Не на Баки, на весь мир сразу. На всех тех, из-за кого сейчас он в такой ситуации, когда хочется завыть, лишь бы не видеть страдальческого выражения на лице Баки.       – О, я знаю, дорогой, – Баки горько смеется, голос его слегка дрожит. – Я знаю, что в тебе силы намного больше, чем во всех этих придурках, караулящих меня у парка и подсылающих любопытных старушек. Я знаю, что ты будешь драться за меня и себя до конца. Но я не хочу, чтобы этот конец настал. Не так.       – Мы можем переехать, Баки, – просит Стив, но Баки уже на пути в коридор. Он идет следом за ним. – Сменить твою работу, мой университет, что угодно. Только… – Баки останавливается у двери, поворачивается к нему. В серых глазах слезы, которые никогда не найдут выхода. – Не поступай так со мной.       – Ты знал, что это закончится. Ты всегда знал.       Он действительно знал. Ожидал, что когда-нибудь все это счастье, в котором он купается, исчерпает себя. Но он думал, что это случится потому, что некрасивый и ничем не примечательный Стивен Роджерс надоест идеальному Джеймсу Барнсу. Вовсе не потому, что этот самый Джеймс Барнс будет до смерти его любить и бояться за него.       – Ты обещал мне, что будешь со мной до конца, – словно обиженный ребенок, топает ногой Стив. Ему тошно оттого, что он почти умоляет. Но сейчас он готов на любые унижения, лишь бы тот остался.       По лицу Баки проходит судорога страдания.       – Я буду. Как твой друг. Я буду оберегать тебя всю твою жизнь и даже после смерти.       Стив дёргается на встречу к нему, но Баки предусмотрительно хватает его за плечи, не позволяя приблизиться. Он никогда не думал, что настанет момент, когда в нём будет больше силы воли, чем в Стивене Роджерсе. Но страх давил сильнее, чем желание быть любимым.       – Это не наш век, Стиви, – Баки облизывает сухие губы, чувствуя, как начинает задыхаться от слов, что скребут ему глотку нацистскими ножами. – Нам в нем не жить. И время, когда можно будет любить, никогда не настанет для нас.       – Но ведь мы уже, – дрожащим голосом проговаривает Стив, едва удерживаясь от того, чтобы позорно не разрыдаться.       Баки не слушает. Или не слышит. Для себя он, видимо, уже все решил. Его хватает лишь на то, чтобы расцепить пальцы на его предплечьях, быстро надеть куртку, обуться и прижаться губами к пылающему лбу.       – Я посплю несколько дней у Ребекки, – тихо говорит он, придерживая Стива за шею. – А потом заберу вещи.       – Ты оставляешь меня? – севшим голосом спрашивает Стив, прежде чем Баки отстраняется.       Тот скользит по нему грустным взглядом, словно пытаясь запомнить то, что ему пока разрешено любить. Он смотрит на вешалку, которую Стив притащил с блошиного рынка, потому что ему надоела одежда Баки по всей квартире, и зонт, который он подарил ему несколько лет назад на Рождество. На виднеющуюся из коридора спинку расправленной общей кровати, на свет, исходящий из кухни. На все, что могло бы напомнить о том, как они друг друга любили.       – Я оставляю тебе пространство, в которое ты сможешь привести женщину, которую, если не полюбишь, будешь уважать. Которую будешь оберегать ты, сам не нуждаясь в обереге.       Стив кусает губы, когда Баки открывает дверь, чтобы... Чтобы что? Переступить черту? Вернуться к тому, на что они едва способны? Завести семью, стать друзьями, не вспоминать о минувшем? Улыбаться друг другу и ходить на двойные свидания? Свести прикосновения к минимуму и попытаться не смотреть друг на друга безумно влюбленными глазами?       Баки оборачивается, чтобы что-то сказать, перед тем как уйти. Смотрит секунду, раздумывая, а затем словно одергивает самого себя, сломленно улыбается.       Дверь закрывается, оставляя Стива в пустой квартире.