Однажды в марте

      С трудом, но Джеймсу удается достать засаленный лист бумаги и огрызок карандаша. Ему их в тихую подсунула хорошенькая медсестричка Лекси, последние две недели строившая ему глазки. Сержант Барнс сдержанно поблагодарил ее в ответ и тут же ринулся под навес писать письмо.       Джеймс волновался, раскатывая лист по доске, служившей солдатам столом. У него всего один лист и едва заточенный карандаш. Второй попытки не будет.       Крыша палаточного навеса чуть прогинается, собирая срывающийся с небес дождь. Тучи хмурятся, тяжело нависают над головами и, кажется, не собираются прекращать лить горькие слезы. Солдаты носятся по лагерю, утопая по щиколотки в грязи. Все куда-то торопятся, что-то заносят в грузовики, чистят оружие. И лишь Джеймсу в этот вечер плевать на подготовку к вылазке. У него все-таки день рождения.       Он заносит острие карандаша над листком и тут же замирает. Он хотел бы сказать так много и в то же время не знает с чего начать. Начать с обращения «дорогой» или написать просто «здравствуй»?       «Надеюсь ты еще не вляпался в какое-нибудь дерьмо и сейчас спокойно читаешь это письмо. Потому что если нет, я вернусь и надеру твою тощую задницу. А затем снова вытащу из переделки».       Вроде бы поздоровался. Что же дальше? Спросить как себя чувствует, чем занимается, как его дела? Не соскучился ли он по нему, не нашел ли еще кого, думает ли он о ком-нибудь, лежа в постели, кроме него?       «Я скучаю по тебе, мелкий. Вроде бы должен думать о заданиях, операциях, вылазках, а думаю лишь о том, правильно ли ты питаешься и сможешь ли достать свечу со шкафа, если выключат свет.       Я надеюсь, ты не бросил работать в своем милом издательстве и не поперся на завод. Серьезно, Стиви, ты ведь знаешь, это тебя угробит. С твоей-то астмой.       Я уверен, ты хочешь знать как я. Ты ведь всегда переживал за меня больше, чем за себя (что не вполне логично при наших комплекциях, малыш). Со мной все нормально. Не болею, кушаю два раза в день, моюсь раз в неделю, сплю, когда придется. Кажется, у меня завелись вши. Не помню, чтобы у меня так чесалась голова лет с тринадцати. Вши – отстой, Стиви.       Ребята здесь горячие, кровь в них так и кипит совершить подвиг-другой. Кажется, это и отличает нас, американцев, от европейских военных. Мы горим жаждой приключений, рвемся в бой в надежде сыскать славы. Они лишь хотят вернуться домой живыми.       Война совсем не та, какой ее показывали на рекламных афишах, Стиви. Здесь много крови, грязи и неизвестности. Каждый день что-то происходит, каждый день мы за что-то воюем, а я все еще не понимаю за что и зачем. Я хотел защитить мир от фашистов, когда записывался в добровольцы после нападения на Перл-Харбор, но, Стив, здесь, на войне, я каждый день вижу таких же испуганных как и я, боящихся смерти людей, воюющих не за свои дома, не за свою страну, а потому что так надо. За два месяца службы мне не посчастливилось встретить ни одного нациста.       Я в тайне молю Бога, чтобы ни одна приемная комиссия Америки не допустила тебя на войну. Ты можешь дуться на меня за это, но я ничего не могу с собой поделать. Я хочу, чтобы ты был жив-здоров, когда я вернусь. А я обязательно вернусь, Стиви. Хотя бы для того, чтобы увидеть выпуск твоего первого комикса».       Рука Джеймса замерла над исписанным листком. Он был уверен, что на этих словах Роджерс улыбнется и смешно сморщит нос. Последние несколько лет он грезил выпустить свою ленту комиксов, обставившую бы «Бэтмэна», но никогда не верил в реальность этой мечты. Баки верил за него.       Он перевернул лист. Самое важное впереди, а у него так мало места… и времени.       «Мне так много нужно тебе сказать. Я думал сделать это еще до того, как уехал, а потом повстречал Кларисс и решил… да простит меня Господь, Стив, но лучше она, чем ты. Лучше пусть она страдает, получив похоронку, чем ты. Я знал, что ты бы тоже непременно страдал, но был уверен, что тебе будет легче, если в твоем сердце будет жить маленькая ненависть ко мне за то, что я тебя отверг.       Простишь ли ты меня за эти мысли, Стив? За то, что желая защитить, причинил тебе столько боли? За то, что отдалился, отвернулся и заявил, что ты мне не нужен? Знаю, что в это ты не поверил ни на секунду. Я ведь не раз говорил, что дороже тебя у меня ничего нет. А ты знаешь, я не лгун.       Прости, что рушу все этим письмом. Несколько лет просирания наших отношений, флирта с глупыми кокетками на дискотеках. За все прости, Стив. Я знаю, ты сможешь. Ты же так меня любишь.       Сегодня мой день рождения и это первый раз с тех пор, как я себя помню, когда я праздную его без тебя. Я постоянно загадывал всякую безделицу, обещаясь быть серьезнее в следующем году. Кажется, этот момент настал. Я загадываю тебя, Стивен Грант Роджерс, на мой следующий день рождения. Потому что праздник без тебя всего лишь еще один впустую потраченный день.       Жду тебя в следующем году двадцать четвертого марта. Будь рядом со мной в этот день.

      С любовью,       твой Баки».

      Джеймс отбросил едва пишущий обрубок карандаша и прищурился, разглядывая исписанный лист. Ни одного дюйма не заполненного мелкими буквами и немой просьбой вернуться к нему. Сержант Барнс никогда не имел таланта к словам, не умел сочинять проникновенные баллады, но любить у него получалось просто превосходно. Он хотел, чтобы и Стив знал об этом его таланте. Пусть это откровение станет для него подарком в день рождения Баки.