Morning sex is for lovers

— Мне бы никогда так не повезло, живи мы прежней жизнью, сама знаешь, — Дэрил садится рядом с Бет на постель, бережно откидывая волосы с ее лица и заглядывая в глаза. — Это у таких, как ты, есть домашний пони и причины вскрывать вены под грустную музыку. А у таких, как я, нет нихуя. Но неужели я не заслужил немного справедливости теперь, как считаешь? Бет медленно моргает, шевелит иссохшими губами и ничего не отвечает. Что бы она ни сказала, Дэрил реагирует одинаково, так какой смысл тратить слова? Будь ее воля, она бы вовсе отвернулась, чтобы продемонстрировать нежелание говорить, но даже на такое простое движение уже не хватает сил. Смешно, но она готова даже поблагодарить Дэрила за ту недавнюю вспышку ярости, из-за которой ее лицо превратилось в сплошной отек — обзор через подбитые, оплывшие веки совсем нечеткий, и наконец-то она может отдохнуть от его ублюдочного, покрытого неровным загаром и грязной щетиной лица. Дэрил не успокаивается. Понимая, что слов от нее не добиться, ложится рядом, утыкаясь лбом в сломанные ребра, наверняка специально в очередной раз причиняя своими движениями боль, и продолжает: — Сейчас везде так, нравится тебе это или нет, — он перекидывает через нее руку, притягивя ее ближе, и Бет думает, что, пожалуй, раздирающие тебя на части ходячие — это милость по сравнению с нежностью этого ублюдка. Она старается не подавать голоса, но от стона боли удержаться все равно не может. Но, кажется, сегодня ей неимоверно везет, потому что Дэрил, поглощенный собственными измышлениями, спускает ей ее поступок: обычно, стоило ей показать зубы, она получала удар, стоило ей показать слабость, она получала десять. Научиться такой простой математике пришлось быстро, разучиться показывать эмоции еще быстрее. — Тебе чертовски повезло, ты знаешь? — она слышала это уже миллион раз за последние дни? недели? месяцы? Что и кому он пытался доказать, Бет не понимала и не хотела понять. Все, что она знала, это то, что стоит Дэрилу прийти к неверному выводу, навязав ее отсутствющим ответам свои собственные страхи, и очередная порция боли и унижений следовала моментально. Иногда она надеялась умереть. Максимально быстро, пусть даже и вкрай болезненно. Но отчего-то сдохнуть не удавалось, как и убежать. Отсутствующий в доме на время охоты Дэрил все равно было повсюду. Однажды, когда она почти выбралась из дома, ее едва не укусил посаженный, как пес, на цепь ходячий, охранявший вход. Тогда, едва избежав укуса, она свалилась в яму, вырытую у ворот, прикрытую для отвода глаз листьями, умудрившись сломать одновременно запястье и ногу. В тот день Дэрил ее не тронул, наверное, пожалел, если рэндеку вообще была свойственна жалость. Молча обработал раны, наложил шину, отнес в постель. И, привязав ее за здоровую ногу веревкой к ножке кровати, обезопасил себя от ее возможного очередного побега, назвав число ловушек, расставленных на случай, если она вздумает убежать. Восемьдесят три, и это только в радиусе ближайших пятиста метров от их чертового безопасного дома. — У тебя есть все, а ты недовольна. Потому что такие, как ты, никогда не бывают довольны, так ведь? — Бет никогда не понимала, зачем он с ней разговаривает, если ответные реплики ему все равно оказываются не нужны. Так и теперь, бездумно водя пальцами по ее покрытому синяками и кровоподтеками животу, Дэрил едва слышным полушепотом клял ее во всех своих бедах, словно она и только она была виновата в его неудачах. — У тебя есть дом, у тебя есть защита, у тебя есть еда. У тебя есть тот, кому на тебя не плевать. Кто из оставшихся в живых может этим похвастаться? Да уж, спасибо, чокнутый ты сукин сын. Но хвалить его тоже было глупой идеей. В теперешнем мире взрослеешь быстро, учишься осознавать многие вещи и того быстрее, и, оставшись наедине с повернутым на всю голову мужиком, Бет пыталась приспособиться как могла. Игнором, молчанием, лаской. Чем угодно, лишь бы прожить очередной день без побоев и его ненависти. Иногда она говорила: «Без тебя я бы давно погибла», и Дэрил светлел лицом, иногда она говорила: «Лучше тебя нет» и в лучшем случае оставалась одна в пустом доме, но чаще всего в очередной раз избитой. Потому что Дэрил не считал себя хорошим. Никогда не считал себя достаточно хорошим для кого-либо. Для самого себя. Для всего того, что ему не досталось в том мире. Для всего того, что ему досталось в новом. Для Бет, которая имела глупость когда-то проявить нежность к человеку, для которого нежность была детонатором апокалипсиса гораздо более кровавого, нежели тот, что случился с ними всеми. Который, словно ящик Пандоры, выпустил из себя все то дерьмо, в которое его втаптывали с детства и за которое он мечтал поквитаться. А кто, как не взращенная заботой и любовью Бет, пришелся бы как нельзя лучше, чтобы отыгаться на ней за всю боль, что когда-либо ему причинили?.. Бет думает, что, доведи она ту попытку суицида до конца, она никогда не вляпалась бы в подобную хуйню. Она смаргивает подступившие слезы и сквозь едва приподнимающиеся веки смотрит на взъерошенную макушку спящего рядом мужчины, представляя, с каким удовольствем скормила бы его по частям привязанному во дворе ходячему. Если бы кто-то сказал ей прежде, что она будет радоваться чьей-то смерти, она бы только покрутила пальцем у виска, чувствуя, как холодеет внутри от одной только мысли о насилии. Если бы кто-то увидел ее сейчас, спящую с таким безмятежным и спокойным лицом, какое теперь нечасто встретишь, он бы наверняка захотел узнать, что же ей снится. …Она спускает последний болт Дэрилу в голову из его же арбалета, а затем еще несколько минут стоит, глядя на то, как его кровь растекается по полу, и, прежде чем та подползает к ногам, выходит прочь из этого проклятого дома, разгорающегося за спиной стремительно и необратимо. Дэрил смотрит на то, как растягиваются в улыбке разбитые губы спящей Бет, и еле сдерживается, чтобы не ударить.