Morning sex is for lovers

Она не понимает, чем заслужила пощечину от Дэрила. Больную и очень обидную. Словно это она, а не он, истерично разрыдалась, потому что пришлось убить обратившегося ребенка, выползшего им навстречу в гостиной одного из домов. Словно это она, а не он, своим собачьим воем-криком, изо всех сил заглушаемым закушенной ладонью, привлекла внимание стаи ходячих. Словно это она, а не он, виновата в том, что теперь они застряли на крыше дома, окруженного со всех сторон мертвыми. Бет отрывает кусок черепицы, швыряя его как можно дальше, чтобы хотя бы несколько ходячих отвлеклось на шум и убралось прочь, дав им возможность сбежать. Щека горит, но больше от стыда и гнева, чем от боли. Ей хочется запустить куском черепицы рэднеку в голову, но приходится сдерживаться: шум может привлечь ходячих, и тогда им крышка. Сидеть в тишине, нарушаемой только хрустом ломающихся под ногами мертвых веток и шорохом листьев, оказывается до одури скучно. Скуч-но. Она не может вспомнить, в какой момент перестала бояться, но факт оставался фактом: выйти одной на охоту больше не казалось смертельным испытанием, вскакивать при малейшем шорохе больше не было обязательным условием выживания: как-то интуитивно понимая, что можно не беспокоиться, вполглаза продолжая караулить, она позволяла себе отдыхать, не опасаясь внезапного нападения. Нет, в ней не прибавилось героизма или беспечной бравады, просто жизнь внезапно стала проще, перестав походить на вечный бег от смерти к подобию жизни. А Дэрил с его вечной тягой опекать и давить в одночасье превратился в обузу. «Одному теперь не выжить» — кто говорил ей эти слова? Действительно ли в них был смысл? Она не понимала, зачем должна была слушаться Дэрила, ведь никто не голосовал за его лидерство в их маленькой команде. Не понимала, почему должна была слушаться теперь, когда убить его стало слишком легкой задачей, нежели выносить его общество. Слабая маленькая девчонка, неспособная выжить в этом мире, так он думал о ней, не зная, как часто, сидя рядом с ним спящим, она могла перерезать ему глотку, останавливая себя только страхом оказаться в полнейшем одиночестве после его смерти. — Прекрати, — Диксон едва шевелит губами, — ты их только приманиваешь. Ему не нравится то, что Бет стала слишком самостоятельной. Не нравится, что идея с черепицей пришла на ум не ему. Ему стыдно за то, что он не сумел совладать с собой в тот момент, когда они наткнулись на ребенка в заброшенном доме. — Они расходятся, — едва слышно отвечает Гринн, отмахиваясь от Дэрила, как от назойливой мухи. Если ей удастся заставить уйти еще нескольких мертвецов, они смогут выбраться отсюда, неужели рэднек этого не видит? — Темнеет. Мы не пойдем через лес, полный мертвецов, ночью, — Диксон тянет ее за руку, вынуждая опуститься рядом, и отбирает у нее обломок черепицы. — Мы можем свалиться, если уснем здесь, и тогда у нас точно не будет шансов, — Бет не намерена отступать. Боже, как ей надоело его слушаться, особенно теперь, когда даже дурак понял бы, что ее план лучше. До их хижины не больше ста метров, а ходячие благодаря ей разбрелись в противоположную сторону — нельзя упускать такую возможность. — Делаем так, как я сказал, — губы Диксона сжимаются в тонкую полоску от еле сдерживаемого гнева: какого хрена Гринн позволяет себе не слушаться? До самого захода солнца они молчат, разойдясь по разным концам крыши. … Дэрил просыпается от шума, моментально хватаясь за арбалет и оглядываясь. Когда он видит Бет, спускающуюся по сетке для растений во двор, ярость затапливается его с головой, не оставляя возможности мыслить здраво. Бет не может уйти. Не должна уйти. Не имеет права. Только не от него. Он надеется, что покалечил ее не сильно, сбросив с крыши, надеется, что ему не придется добивать ее самому, если вдруг она сломала позвоночник. Гринн не шевелится, когда он поднимает ее на руки, замечая, что ее нога вывернута под опасным, неправильным углом. До хижины Дэрил добирается быстро: план Бет действительно срабатывает, и это в очередной раз злит его до красной пелены перед глазами. Гринн стонет от боли, когда он, не церемонясь, швыряет ее на постель, не удосужившись даже осмотреть раны. Она заслужила свою боль тем, что собиралась его предать. «Сейчас ухожу я, но бросаешь меня снова ты!» — собственный крик раздается в ушах, и окровавленное лицо Мерла возникает слишком четкой и резкой картинкой на внутренней стороне век. От нахлынувших воспоминаний его складывает пополам. Веревкой, найденной в сарае, он привязывает ее за здоровую ногу к ножке кровати и выходит, подперев дверь стулом снаружи. Больше никто из тех, кто ему дорог, его не покинет. И Бет никогда не уйдет, никогда его не оставит. Он сделает для этого все возможное.