Привычный порядок вещей

      — Прекрасный сюрприз, Реджина! — вкрадчивый и властный голос разносился на весь дом: Голд специально старался говорить громче обычного и не скрывать собственного цинизма — это вполне удавалось. Куда сложнее запрятать предательское волнение, о котором не должны знать ни Злая Королева, ни Белль. — Только можно было её и помыть, запах больницы отвратителен! И отчего она такая грязная? Её никто не изнасиловал?       — Кому она нужна, Голд? — ухмыльнулась Реджина с надменностью и презрением, сочившимися из телефонной трубки. — Твоя служанка упала с крыльца, когда пыталась сбежать. Но ты, надеюсь, доволен? Пришлось растереть не одно сердце, чтобы вернуть ей память, это достойная плата за часть доли.       — Она стоит консервного завода, серьёзно, дорогуша? — голос Румпеля стал жёстче и холоднее. — У тебя целый склад сердец, ты потратила только два и называешь это выгодной сделкой? Не выйдет, дорогая! Я хочу поменять условия.       — На тебе и так весь транспорт, половина забегаловок, почта и пара не самых маленьких фирм в придачу, — на другом конце телефонного провода раздалось возмущённое королевское шипение.       Голд представил, как Реджина тяжело вздыхает и закатывает глаза, зрелище, возникшее перед его внутренним взглядом, заставило его ухмыльнуться. Они который месяц не могут поделить город. Транспорт и кафе — вещь прибыльная, в обычных городах по крайней мере и там, где много туристов, но Сторибрук — город-западня: здесь на этом бизнесе можно заработать в разы меньше обычного, а потому Голд мог остаться на бобах, что не входило в его планы. Ещё и часть доли приходилось отдавать Безликому.        Когда проклятие перенесло Румпеля в Сторибрук, у него появились свой дом и лавка, но это не сделало его богачом – слишком мало клиентов в городе. Пришлось выкручиваться. Его не особенно пугала бедность, он не раз сталкивался с ней в бытность сыном вора и крестьянином, но Румпель до боли в сердце боялся, что ему не хватит денег оплатить Безликому поиски Бея. Именно ради него он обучал Реджину и путём интриг вынудил её наложить проклятие. Именно ради сына затевался этот бесконечный и изнуряющий путь без права на надежду, путь, который растерзал его «я» на мелкие лоскуты и сшил из них чудовище.       Ещё он любил деньги и с увлечением находил новые законные и теневые способы их заработать. Да, бедность его не пугала, но, став известным в своём королевстве прядильщиком, он стал жадным. А Тёмный ещё с первой своей сделки полюбил власть и с восторгом превращал людей в марионеток, с которыми мог делать всё, что угодно. Он умел контролировать каждый свой и чужой шаг и никогда не упускал такой возможности: это успокаивало и давало уверенность, которой ему вечно не хватало. Разве кто-то посмеет назвать трусом Румпеля, когда тот вот-вот сломает его жизнь, наслаждаясь игрой в кошки-мышки? Так было в Зачарованном Лесу и так будет в Сторибруке.        Здесь все несчастны, у него же есть то, что принесёт им облегчение. Дальше, несмотря на то, что День Сурка каждый год будет поворачивать время вспять, проклятие не сможет избавить успевших подсесть людей от зависимости. Они приползут к нему за новой дозой, как и сам Голд — к Реджине, когда дикая боль опять сделает из него разрубленного лопатой червя, лишённого воли и чувства собственного достоинства. Только в этот раз всё может закончиться весьма неожиданно для Злой Королевы, но ей знать об этом рано.       Тёмный усмехнулся своим мыслям и облизал сухие губы в предвкушении. Трещавшее в камине пламя оранжевым языком отразилось в остекленевшем взгляде мужчины. Оно вспыхнуло сильнее и отбросило тень — черты лица Голда стали резче в контрастных тенях и напомнили лик каменного идола. Румпель сидел в кресле с бутылкой виски и телефоном в руках и внимательно смотрел на огонь, что дарил удушающее тепло. Оно не грело — Голд чувствовал уколы озноба и нервно отбивал тростью ритм, слегка касаясь ею носа ботинка. Напряжение и ожидание сделали его похожим на струну, которая вот-вот лопнет и обрежет пальцы. Придётся ещё чуть-чуть потерпеть и, быть может, всё наконец получится, и он выйдет из этих кругов ада живым.       — Я не уступлю тебе завод, — после долгой паузы Злая Королева решила напомнить о себе.       — Э-э-э? — её властный голос вывел мага из забытья, он усилием воли стряхнул с себя наваждение и постарался говорить как можно громче и холоднее, впрочем, это уже не требовалось. — Я и не прошу об этом. Мне надо совсем другое: сотри ей память и верни обратно в больницу, туда, где Белль была раньше.       В соседней комнате раздался мелодичный грохот чего-то железного и звон битого стекла. Голд отвесил сам себе микроскопический кивок: скоро-скоро, очень скоро.       — Не получилось? — слова Реджины так и сочились ядом и притворным сочувствием.       — Не угадала, дорогая. Я прекрасно провёл время. Конечно, с тобой ей не сравниться, но меня всё устроило, — Голд закашлялся, на лбу от волнения выступили капельки пота, но он усилием воли заставил себя говорить с той же интонацией. — Или, душа моя, ты ждала, что любовь, которая унесла жизней больше, чем любая хворь, заставит меня растечься безвольной кисло-сладкой лужицей у ног Белль, забыв о наших с тобой договорённостях? А ты бы обязательно нашла, как воспользоваться моим временным помутнением рассудка, правильно? Любовь — это слабость, ведь так? Не выйдет, дорогуша. Можешь забирать её назад. Лишний балласт меня не интересует. Да, за всё надо платить: мы заключим новую сделку. Я оплачу все издержки, даже забуду об одном твоём долге.       С этими словами Голд оборвал вызов: конец разговора не для ушей Белль, которая всё это время стояла за дверью. От переполнявших его эмоций хотелось метаться по залу, словно загнанный зверь. Он залпом выпил виски и совершенно не почувствовал вкуса. Алкоголь не мог затушить его чувств, наоборот, усиливая их. Ему надо успокоится, затормозить собственную реакцию хотя бы чуть-чуть. Иначе Румпель никогда не сделает то, что требуется. От этого зависит слишком многое. Глубокий вдох. Голд прижал трость к ноге, нервно поглаживая каждый миллиметр ручки.       С резким скрипом распахнулась дверь. В комнату вбежала Белль. Ему страшно было взглянуть на её лицо: такой глубокой и искренней обиды, пополам со злостью и досадой, он не видел у неё ни разу. От изумления и сочувствия Румпель сглотнул, а сердце болезненно сжалось. Он никогда не мог вынести слёз своей любимой. Ещё Белль зачем-то надела его вчерашнюю рубашку. Она совершенно не скрывала её длинных стройных ног, целуя которые он забывал об отчаяньи. И запах её тела: стоит вздохнуть и вновь… Мысли о приятных воспоминаниях вызвали замешательство и заставили взгляд метаться из угла в угол, но Белль не обратила на это никакого внимания. Она решительно подошла к Тёмному.       — Румпель! — её голос дрожал и стал неестественно высоким. — Так ты… ты всё знал? Ты знал, что я жива и в больнице и не пришёл на помощь?! Почему…       — Знал, — признание наконец слетело с его губ.        После прибытия в Сторибрук у Голда сильно разболелась нога. Он кое-как доковылял до больницы и случайно подслушал там разговор мадам мэр с медсестрой. Тогда Голд грудой тряпья осел в коридоре и не мог вымолвить ни слова. Белль уже почти стала для него всего лишь миражом в его пустыне ненависти и вечного ожидания шанса спасти сына. А здесь, неужели получится быть счастливым? Неужели Белль всё-таки жива — мысль на миг затуманила его рассудок. Ему очень хотелось освободить любимую и свернуть Злой Королеве шею за то, что она держит взаперти Белль и собирается угрожать расправой над ней. Впрочем, магу удалось быстро взять себя в руки. Голду не нужен новый мэр: Реджину можно читать, как открытую книгу, и с лёгкостью управлять, перспектива встать на её место совершенно не привлекала. Зато можно было выкрасть Белль, но из этого ничего не вышло, но именно тогда он узнал о существовании Безликого и о его огромной магической силе. Это вынудило оставить затею с похищением. Ещё тогда пришлось бы разорвать все договорённости с Реджиной, что ему совершенно не выгодно. Опять же, без памяти Белль для него никто, но ей подобные подробности знать необязательно. Ведь даже сейчас он хотел казаться лучше, чем есть, хотя бы в собственных мыслях.       — Узнал, но совсем недавно, думал, что ты мертва, — он продолжил говорить холодно и вкрадчиво, изо всех сил стараясь не выдать волнение и смотреть Белль прямо в глаза, не отводя взгляд. — Я бы в любом случае не смог вернуть тебе память. Такого человека, как я, очень сложно любить, и навряд ли новая ты нашла бы что-то во мне. Для остального есть Злая Королева, да-да, я изменял тебе с ней, и не раз.       — Что?! — крик сорвался с алых губ, и её ресницы поражённо затрепетали. Белль подняла руку, замахнулась. Голд перехватил запястье девушки, и заслуженная пощёчина не обожгла его щёку. Впрочем, постоянное перенапряжение неожиданно вернуло ему ещё одну старую способность: Румпель, будучи полуящером, в разы острее чувствовал запахи. И умел определять эмоции по запаху. И сейчас аромат их вчерашней ночи и Белль полностью затопил его сознание и не давал ему мыслить здраво. Тело рвалось туда — на несколько часов назад, где у него впервые за долгие годы было хорошо и спокойно на душе. Те часы казались случайным приятным сном в череде кошмаров. Почему она не надела ту рубашку? Всё было бы гораздо проще, ведь запах смерти настолько въелся, что от него уже ничто не спасёт, и он оскорблял бы душащую его вонь. Вонь его собственного отчаянья.       — Отпусти! Не прикасайся ко мне! — в крик Белль вкрались рык и стон, она настойчиво пыталась освободиться от цепкой хватки Голда. — Неужели ты так быстро забыл меня?       Румпель резко ослабил захват и старался не смотреть на раскрасневшееся от праведного гнева и досады лицо. Одновременно маг прекрасно знал: его любимая вот-вот успокоится. Белль, схватив себя за волосы, раненой тигрицей металась по комнате, боясь поднять взгляд на Голда, чтобы не расплакаться. Ему хотелось вскочить с кресла и обнять её, выдумывая новые ненадёжные цепочки оправданий, но, как и ожидалось, она сама великолепно справилась с этой задачей.       — Наверное, тебе было настолько больно, что ты забыл обо мне после моей смерти, ведь так? — в какой-то момент она остановилась напротив него, и их взгляды встретились: глаза Белль ещё блестели слезами, и одновременно в них зарождалась надежда, от которой магу стало не по себе. Голос Белль становился мягче и приобретал уверенность. — А Злая Королева — единственная, кто хоть немного тебе близок, поэтому ты и оказался у неё в постели. Она сама тебя туда затащила, правильно? Не мог же ты сам с этой отвратительной мерзавкой мне изменить?       Болезненный и едкий хохот сорвался с губ мага — он видел единственный плюс в этой ситуации: можно не скрывать оскалов ухмылок.       Аксиома доказана.       Ещё в Зачарованном Лесу он еле-еле удерживался, чтобы не выпотрошить кого-нибудь у неё на глазах и не начать размахивать чужими окровавленными кишками на манер ленточек гимнасток, крича на весь свой замок: «Я до сих пор не Чудовище, дорогуша?» Не укради он проклятие, так бы и произошло: Румпелю проще разгадать все тайны каждого параллельного мира, чем объяснить Белль, что от него надо держаться как можно дальше и не строить на его счёт никаких иллюзий. Для всех очевидно, но для неё — нет, и это совершенно не укладывалось в голове, но сейчас развязало руки. Придётся ей кое-что объяснить, как бы больно при этом ему ни было.       — Что и требовалось доказать, — насмешливо хмыкнул Голд, затем долго и внимательно смотрел ей в глаза, подбирая слова. Он очень давно хотел ей сказать это, но никогда не решался, а сейчас тянуть уже не имело смысла. — Ты всегда пытаешься меня защитить. Почему, дорогуша?       Румпель играл тростью в руке, нервно отбивая ритм, что болезненно выстукивало его сердце, зажатое в тиски жалости и глухого, застарелого раздражения. Ресницы часто подрагивали: он просчитывал варианты, опасаясь причинить летальную боль.       — Я, я, люблю тебя! — Белль обескураженно всхлипнула, слёзы заполнили глаза, а на лице тенью мелькнули злость и глубокая обида. — Как ты вообще этого не понимаешь?       — И сейчас? — его голос стал холодным и властным. Трость бильярдным кием легла на ладонь и запястье, взгляд коснулся её живота, скрытого застёгнутой на все пуговицы рубашкой, толчок — и сдавленный стон разрезал повисшую тишину: она с грохотом упала на ковер, раскинув в стороны руки. Девушка тяжело дышала, а в зрачках, кажется, могла уместиться целая Вселенная. Она, борясь со жгучей болью и шоком, попыталась отползти назад. Ноздри Голда часто и удовлетворённо вдыхали воздух: теперь Белль начинает пахнуть животным страхом, что сжигает пленительно-наркотический аромат прошлой ночи, срывая её пелену с сознания. Ему по-прежнему жаль её, но как же приятно держать чью-то жизнь полностью в своих руках: его охватывает глумливый азарт, ведь сколько раз Румпелю самому приходилось бояться.       — Куда? — холодная тяжесть трости прижимала к полу, а грубый тон заставлял всхлипывать. — Ты ведь по-прежнему хочешь меня защищать, правильно? Я — не Чудовище, и мои действия несут высший смысл, ведь так?       Белль била крупная дрожь, а с лица медленно сходила краска, но при этом она не отрываясь продолжала смотреть ему в глаза, из последних сил ища там защиту и надежду.       Хватай, за конец трости, ударь меня, давай! Ну же!       Но с губ Голда сорвались совершенно другие колючие слова:        - Почему ты дрожишь, дорогая? Тебе же нравится быть в моей власти и верить, что сможешь сделать меня лучше. Это твоя жертва и долг перед Зачарованным лесом: избавить его от Тёмного поцелуем истинной любви! Но он не сработал. Подумай почему, любимая?       Его раздражал собственный мягкий и одновременно едкий тон — хотелось дать самому себе пощёчину, но говорить с другой интонацией сейчас нельзя. Впрочем, злился не он один: лицо Белль приобретало цвет помидора, и на нём всё явственнее проступал ужас, которым Румпель наслаждался. Он любил власть и не собирался убирать трость. Девушка тяжело дышала и от шока не знала, что ей делать. Пауза затянулась, им надо поговорить откровенно, и Голд ждал ответа.       — Я-я-я, не знаю! Неужели, ты думаешь, что между нами не было никогда никакой любви? — Белль давила подступающие к горлу рыдания, изо всех сил стараясь сделать голос твёрже и злее. — Румпель, что ты несёшь! Я же делала всё ради тебя.       — А Реджина делала лучше — мне больше понравилось, — ехидная усмешка слетела с тонких губ, он глубоко вздохнул, чтобы унять застарелый гнев и страх, готовые вот-вот напалмом разгореться в его тёмной душе. — Просто никогда не было никакой любви. Тебе настолько понравилось быть моей заложницей, что ты даже себя ею не чувствовала!       Слова пришлось буквально выплёвывать из-за рта через силу, но Голд сказал их. Он никогда не верил, что её любовь к нему — настоящая, слишком противоестественно и глупо та выглядела. Хотя откуда ему знать, какой именно ей быть?       Всего лишь Стокгольмский синдром, не более. Нет никакой любви и быть не может. Ложь — каждое слово Белль только ложь, продиктованная ударившей в голову мочой. Только Бэй любит его по-настоящему и достоин спасения. А Белль… Почему она сама не может этого понять?       Он в лёгком замешательстве смотрел на её лоб, пытаясь понять, какие ветра там дуют.       Всего лишь глупая и норовистая безделушка в моей коллекции редкостей, которую не так удобно использовать, как ожидалось. Какая досада! Она лгала про любовь: её там нет и быть не может.       Растирающая в прах горечь сожаления ударила по сердцу и мгновенно вызвала жажду мести, ведь никто не имел никакого морального права обманывать Румпельштильцхена — это его территория, только его. Перегруженные в последние дни нервы дали сбой. Кровавая пелена ярости медленно, но верно затапливала сознание, и каждая клеточка тела наполнялась силой, сметающей всё на своём пути. Силой, которой он упивался, когда ноздри и зрачки расширились. Голд крепче сжал ручку трости и поднял её в воздух. Взгляд коснулся светлого пятна кожи вздымающегося вверх обнажённого живота.       — Я никогда не была твоей заложницей, — Белль восприняла этот жест иначе: голос стал трепетным и уверенным, а уголки губ поползли вверх, хотя ногти впивались в ладони, а тело напряглось помимо её воли. Лучше бы она воспользовалась паузой по-другому и не пыталась его переубедить. — Если так, тогда зачем ты за мной ухаживал столько времени? Дарил цветы и целую библиотеку? Все эти признания и поцелуи — ради чего? Мог бы давно взять меня силой, зачем медлил? Не получалось или не хотел? А может, просто любил? Признайся! И хватит устраивать этот цирк. Я спасала свой народ и думала, что вытащу твоё сердце из Тьмы.       — Управлять мной пытаешься? Умница! — хохотнул Голд, её слова вызвали лишь раздражение и глумливое злорадство. Ему надо быть к ней ближе и контролировать каждое её движение, смотреть прямо в глаза, почти касаться носом и ощущать запах любви, что пробьётся ростком сквозь асфальт, и ударит по лёгким, а этого допустить нельзя. Он растечётся приторным киселём под ногами Белль и обо всём забудет, что совершенно неприемлемо. Выход был один и прекрасно сочетался со стремлением причинить ей большую боль: из-за неё Румпель может забыть о спасении своего сына, а он не имеет на это права. Холодный наконечник трости вновь коснулся оголённого живота и с треском вспорол тонкую ткань рубашки, проникая под неё. Белль вскрикнула от неожиданности и попыталась вырваться.       — Конечно, ползи, ползи, мой книжный червячок, ведь так хочется ощутить себя кем-то большим, правильно? — с притворным сочувствием поинтересовался маг, делая резкий выпад вперёд. Она судорожно выдохнула, когда трость прочертила кровавую борозду на животе. Голд подцепил ткань и с азартом рыбака поднял рубашку вверх, подтянул Белль к себе. Она тщетно хваталась за длинный ворс ковра и упиралась согнутыми ногами, выставляя на показ кружевную ткань трусов. Ему были интересны только её глаза, он, не вставая с кресла, наклонился ближе, вжал её в пол взглядом и, наслаждаясь ощущением полного контроля, продолжил тем же мягким ироничным тоном:       — Как же иначе обычной дочери герцога почувствовать себя хоть сколько-то значимой в глазах других принцесс? Надо спасти Зачарованный лес от Чудовища. А лучше стать его придатком, правильно? Кто ты без меня? Пустой звук.       Белль схватилась за ствол трости, но оттолкнуть от себя её не удалось.       Проще расстегнуть рубашку, тогда ничего тебя держать не будет.       Попытка сопротивления на миг показалась ему забавной, и он хищно ухмыльнулся, продолжая смотреть ей в глаза, где медленно, но верно таяла всякая надежда на спасение, а вместо неё рождалось и усиливалось острое желание поставить зарвавшегося Румпеля на место. Его это радовало, и ноздри раздувались от предвкушения окончания отвратительного спектакля, впрочем, он ещё не всё сказал, и придётся немного потерпеть.       — Не смеши меня! — из последних сил, заставляя себя прожигать взглядом своего мучителя, Белль с надрывом расхохоталась, затем в голосе появилась незнакомая ему твёрдость и жёсткость. — Я — не пустое место. Это ты без меня — никто: трус, бросивший своего сына. Это ты даже мизинца моего не стоишь и не достоин уважения. Ни моего, ничьего! Ты же мог, мог исправится и стать, благодаря мне, лучше.       Она из последних сил попыталась выбить ногой трость из рук Голда, но жгучий удар слов по незаживающей ране заставил его ещё крепче вцепиться в рукоятку и протолкнуть трость вперёд. Острый наконечник оказался в опасной близости от её шеи, ещё каких-то пара миллиметров и…       Искушение, смешанное с яростью, душило жаждой крови, одно резкое движение, и инерция сделает своё дело. Пот стекал с лица, заливая рубашку, а сердце от бешеного биения, казалось, вот-вот будет выплюнуто на ковер. Кровавая пелена в глазах сгустилась и налилась чёрным.       Никто не имеет право говорить, что он — трус, бросивший своего ребенка. Никто.       Голд ещё крепче сжал рукоять трости. Всего один короткий удар, и трость сломает шею, и никаких объяснений, никакой лжи и никакой любви, только пустота и крокодильи слёзы на похоронах — сам виноват. Картина, нарисованная воображением, заставляет вздрогнуть. Нет, это же Белль, его драгоценная Белль. Она не должна так умереть. Кто угодно на её месте, но только не она. Иначе кем он себя будет чувствовать весь остаток вечности? Как будет засыпать без неё, смотреть в глаза своему отражению в зеркале?       Глубокий вздох, он схватился обоими руками за трость и потянул её на себя, отрывая от кожи девушки. Пелена аффекта постепенно начала рассеиваться, но всё ещё не отпускала измученное веками ожидания сознание.       Изумлённая Белль, тяжело дыша, продолжала сидеть на полу, из-под рубашки на ноги тонкой блестящей струйкой стекала кровь, но руки уже сжались в кулаки, готовясь к сопротивлению. Всё же она не могла взглянуть Голду в глаза, как раньше. Ещё чуть-чуть, и река слёз смоет пот и мучения. Выдержит ли он их вид? Вряд ли. Румпель уже начал представлять, какие слова будет говорить ей в оправдание, и чем они займутся, когда помирятся, и их счастливую жизнь дальше. Он потеряет бдительность и позволит ей иногда задерживаться, а потом Белль исчезнет на несколько дней. Маг начнёт сходить с ума от беспокойства, и каждый удар минутной стрелки превратится в удар калёным железом по незащищённой коже. Долгожданная трель звонка развеет тягостную тишину комнаты, и на пороге мужчину будет ждать красивая коробка. Румпель дрожащими пальцами откроет её. Мерзкая вонь выбьет воздух и слёзы из глаз, а содержимое заставит желудок с диким жжением избавиться от завтрака. В коробке будет лежать подарок от Реджины — отрубленная голова Белль с инеем трупного воска на прекрасном лице. Он никогда себе такого не простит и будет чувствовать вину до конца своих дней: у него нет права терять самого дорогого человека ещё раз. Тем более по собственной вине. Кто Румпель без неё? Всего лишь разрубленный обстоятельствами червяк, который хотел бороться и что-то доказать, но лишний раз подтвердил свою полную неспособность сделать это. Одинокий и никому не нужный трус с ворохом лжи в голове и ядерным пеплом вместо сердца. Без малейшего шанса на счастливый конец.       Голд сам будет во всём виноват и не бросит свои тёмные дела со Злой Королевой, ведь возвращение любимой вряд ли принесёт столь нужные деньги. Мадам мэр в свою очередь получит великолепный рычаг давления и сможет управлять им как угодно — он никогда не допустит смерти Белль, и его начнут постоянно шантажировать ею. Какую бы охрану он ни ставил и какие бы заклятия ни накладывал, ради своей цели Реджина найдёт способ надавить на больное место. А так, если Голд докажет Злой Королеве, что Белль ему не нужна, это выведет её из игры, сделав на время всего лишь очередной несчастной в городе. Именно поэтому надо разорвать отношения без каких-либо шансов на восстановление и заставить её уйти из дома добровольно. Белль рано или поздно попадёт к Реджине, и та на допросе узнает всё, что надо Голду. При этом Злая Королева слишком практична и не убьёт её, решив, что у Тёмного просто временное помутнение рассудка, и он рано или поздно сам приползёт за ней обратно. А дальше та сотрёт ей память, и перед ним будет вновь его прежняя возлюбленная, о которой временно придётся забыть для её же безопасности.       — Я-то трус? Мы — идеальная пара: ты спасаешь меня и Зачарованный лес, а я — сына. Оба герои. Моя миссия делает такого, как я, настоящим рыцарем без страха и упрёка, а тебя — моим вдохновением. Так написано в твоих книгах, дорогуша? — Голд продолжал говорить тем же невозмутимым и насмешливым тоном, ведь Белль не должна ничего заметить. Несмотря на паузу в разговоре — магу требовалось время, чтобы прийти в себя, немного успокоить сердце и дыхание. Белль продолжала сидеть на ковре и даже не думала бежать, что вызвало новую волну раздражения, сжигающую всё самое светлое в нём. Тем более эти слова давно ядом травили его душу и не давали покоя уже долгие месяцы. Разве мог его кто-то полюбить таким, как он есть, а не в качестве героя? Вряд ли. Хотя надежда на это всё ещё жила в его сердце, и именно она не позволяла ему поступить проще: намотать на руку волосы и силой выставить её из дома. Белль должна уйти сама и узнать наконец с кем связалась, ведь на ложь уже не хватало никаких сил. Только как же это сделать? Взгляд коснулся длинных согнутых в коленях ног, между которыми ему вчера было так хорошо.       А что если? Такого она точно не выдержит.       — Ради своей мечты можно вытерпеть всё что угодно, да? — он облизнулся и легко провёл тростью по лодыжке, поднимаясь всё выше и выше, затем несильно ударил стволом по бедру, заставляя девушку в недоумении уставиться на мужчину. — Это не любовь, а всего лишь мусор в твоей голове. Вдруг у твоей новой личности этого не будет? Мне грозит смерть от скуки без моей тёплой и нежной игрушки — это так жестоко!       Он коснулся наконечником трости алого ручейка и аккуратно, почти нежно, окрасил её пухлые губы. Изумлённая Белль отшатнулась назад, слизнула горький от меди след и с яростью плюнула в Голда, а тот, не обращая на это никакого внимания, начал стаскивать с неё невесомую ткань трусов. За что получил испепеляющий взгляд и удар пяткой по голени, который, впрочем, не достиг своей цели, чем вызвал полный бессилия истеричный визг девушки:       — Прекрати! Нет, не смей! Я никогда не была твоей вещью, а ты и пальцем бы меня не тронул до сегодняшнего дня. Это невероятно, наверное, кинжал окончательно искалечил твою душу и свёл с ума. Я люблю тебя, возьми, если хочешь, пользуйся! Наслаждайся, захлёбывайся своей похотью, давай!       Она быстрым движением сняла с себя бельё и кинула его в Голда, а затем раздвинула перед ним ноги. Магу оставалось лишь часто моргать: такой поворот событий поверг его в шок и заставил болезненно и зло рассмеяться.       Я всю жизнь доказываю, что не трус, и меня пытаются взять на слабо. Гениально.       Раздражение совершенно заполнило его разум, что вид любимой совершенно не возбуждал, а вызывал отвращение к чужой глупости и к тому, что неминуемо должно между ними произойти. Что бы не творилось между ним и Реджиной, всё было по добровольному согласию, а здесь Белль должна стать жертвой того, чего Румпель, ещё будучи крестьянином, чудом избежал и категорически не принимал. Он залпом допил стоящий с ним рядом виски, тщетно надеясь хоть немного успокоить разболтанные нервы.       — Чего ты ждёшь, Румпель, неужели расхотелось? Я же не сопротивляюсь, — тон Белль неожиданно стал мягким и дразнящим, и в нём уже не слышалась предательская дрожь. Она уверенно смотрела прямо в глаза Голду. И будь у него другой выбор, это сработало бы, а сейчас лишь вызвало горечь от ощущения собственной правоты.       — Так тебе нравится быть моей заложницей? — его голос бархатист. Он нежно дотронулся наконечником трости до внутренней стороны бедра, подбираясь всё ближе и ближе к промежности. С каждым сантиметром ему против воли становилось теснее в брюках, а Белль медленно, но верно теряла уверенность и вновь начала дрожать и всхлипывать. — Из-за этого я и не боюсь тебя вновь отправить в психушку. Ты всё равно будешь чувствовать себя на своём месте, — короткий и болезненный удар в бок заставил тело выгнуться, а глаза наконец взорваться ручьями слёз, но они уже не имели для него никакого значения. — Даже если заставлю ложится под других — найдёшь способ меня защитить.       — Нет, не надо, нет! — вместе со слезами схлынула вся её уверенность, оставив лишь лишающий здравого смысла страх. Хотя чутьё человека, который слишком долго был наполовину ящером, не обманешь: Белль хотела этого и с нетерпением ждала завершения. Запах бил в нос до рези в глазах и напоминал о вчерашней ночи, где бывшая служанка — самый счастливый момент в жизни, его единственный светлый потенциал и надежда на лучшее, но сейчас Румпель, как никогда, верил в истинность собственных выводов, как бы противно ему от этого не было.       — Не получается мной управлять? Какая досада, — голос Голда упал до шёпота и стал ещё мягче, но одновременно в интонации было что-то такое, из-за чего рыдания перешли в вой. Он щекотал тростью её промежность и от каждого движения плач становился всё тише и тише. — Нравится всё-таки. Ты всегда будешь моей заложницей, можешь не плакать, а получать удовольствие. Или тебе надо обязательно параллельно защищать меня? Иначе не кончить?       Холодный и острый наконечник нажимал на возбуждённый блестящий клитор, и ноги Белль задрожали в предвкушении разрядки и сметающего всё на своём пути удовольствия. Впрочем, дрожит не только она, контролировать своё тело оказалось не так просто, Голд даже не подозревал насколько. Трость зависла ниже, в нескольких миллиметрах от места, куда совсем недавно входил её хозяин.       Я не могу этого сделать. Это же бо…       Истерзанные и разодранные на множество лоскутов нервы решили всё за него. Дикая боль в ноге серной кислотой растеклась по телу, вышибла дыхание и смяла нарочито спокойное лицо в гримасу. Голд по инерции наклонился вперёд, а трость с противным хлюпаньем вошла в Белль. Слишком глубоко.       Дикий крик девушки хлестнул по барабанным перепонкам, а кровь заструилась вниз. Сердце Румпеля, нет, не ухнуло вниз, а взлетело куда-то высоко. Дурманящая волна оргазма накрыла с головой и смела фантомную боль без остатка. Лучшее обезболивающее в действии. Румпель смотрел на дёргающиеся ноги Белль и не мог надышаться. Всё кончено, растоптано и раздавлено. Он с усилием вытащил трость из девушки и притянул её к себе.       Белль тем временем очнулась, встала и с видом великомученицы подошла к нему: на её опухшее от слёз лицо было невозможно смотреть, впрочем, мага куда сильнее интересовала его трость, с которой он с нескрываемой брезгливостью стирал платком кровь и смазку.       — Я чуть не умерла от боли, — её голос был тих и лишился всех граней эмоций. Она занесла было руку, чтобы дать пощёчину, но та безвольной плетью опустилась вниз.       — А что такое произошло? — он злобно хохотнул и изобразил притворное удивление. — Ты всегда была и будешь моей заложницей. Привычный порядок вещей не нарушен, так в чём проблема? Или ты не хочешь защищать меня? Удивительно.       — Чудовище, — прошипела Белль с ненавистью, пытаясь резко развернуться на пятках, но затёкшие и ноющие от боли ноги не слушались, и она, как пьяница, раскачиваясь в разные стороны, побрела прочь от своего любимого. — Я никогда не вернусь к тебе.       — Куда? — он был искренне рад её словам, но презрение в голосе перестало быть наигранным. — Беги, беги, всё равно ты — моя, только моя в этом городе-западне.