Сокрушённый.
6 ноября 2016 г., 23:18
Военный поход на короля продвигался очень медленно. Солдат, их офицеров и главнокомандующих было настолько много, что не успевали они пройти десять-пятнадцать миль, как на окрестные места спускалась ночь.
Это огромное количество людей находилось ещё в Северных землях, поэтому в сумерки спускался холодный воздух, из-за чего в ночное время суток чувствовался морозец; смеркалось рано. В связи с этим о скором прибытии армии Майкла к столице, который ещё и заключил союз с некоторыми влиятельными соседями, можно было забыть.
К слову сказать, он не очень уж торопил своих людей: провизии, средств первой необходимости и оружия у него было предостаточно; выматывать солдат изнурительными и продолжительными передвижениями было бы глупо. Но самое главное состояло в том, что Майклсон был совершенно уверен в своей предстоящей блестящей победе.
Узурпатор Майкл вёл войско на войну не столько для отмщения за смерть своего младшего сына Генри, сколько для намерения сообщить открыто и решительно всему государству о своём влиянии на короля, объявить всем, что он и есть король — защитник и хранитель этой славной страны и её народа.
Майкл был убеждён, что за его знатной марионеткой — Генрихом Восьмым — стоит кто-то могущественный и умный, раз этот некто смог бросить вызов убийством одного из Майклсонов. Но граф совершенно не догадывался, кто мог продумать это. Однако одно он осознавал точно: победителю в этой войне достанется государство и право стать достойным, заслуженным правителем. Скольких бы жертв этого не стоило, сколько бы крови невинных не пролилось, Майкл не собирался проигрывать.
***
Воскресения для солдат и офицеров стали настоящими праздниками. В эти часто солнечные дни приносили письма от их родных и друзей. Как же замечательно было отвлечься от тягот предстоящих сражений! Испытать сквозь строки домашнее тепло, узнать все семейные новости и события, происходящие в замке, такие рутинные и близкие сердцу. Так было и сегодня. Пастораль раннего, безоблачного утра сопровождалась возбуждёнными, но ещё сонными возгласами людей на воскресную почту. На деревьях щебетали птицы, а небо было до опьянения синим; из-за этого среди солдат скользнуло какое-то романтическое и мечтательное настроение. Каждый из них, нежно потягиваясь на солнце и вслушиваясь в шелест листьев, испытывал что-то поистине возвышенное и поэтическое. Они настолько разомлели, что готовы были накормить голодных, согреть замерзших и раздать милостыню всем страждущим. Видимо, воскресное тёплое утро действовало на всех несколько успокаивающе и усыпляющее. Почти так же чувствовал себя и Кол, выйдя из своей палатки и окинув взглядом блаженные лица солдат, не менее счастливо всматривавшихся и вчитывающихся в текст на пергаменте в руках. Совсем скоро и ему дадут письма из замка, в числе которых будет и письмо от его сестры Ребекки. Она не пропускала ни единого шанса послать весточку братьям, потому Кол особенно ждал каждое воскресенье именно её письма. Но все-таки чувствовалась некоторая напряжённость вокруг Майклсона: Кэролайн ни разу не написала ему за всё отсутствие. Конечно, сестра почти всегда упоминала её в своих строках. Видимо, две девушки хорошо сдружились после ухода доброй половины мужчин на войну. Но всё было не то. Не так. Колу было необходимо услышать именно от Кэролайн то, что с ней происходит, увидеть её сквозь строки письма, уловить её голос и интонацию у себя в голове. Но если рассудить здраво, после того неимоверно низкого и глупого с его стороны прощания предельно ясно, почему Кэролайн не пишет. А зная характер своей подруги, Кол прекрасно понимал, что она даст о себе знать очень и очень нескоро, если это вообще когда-нибудь произойдет. Из-за своего подлого поступка, который он совершил, прощаясь с Кэролайн, юноша чувствовал себя очень виноватым и несколько подавленным. Однако воскресные письма сестры врывались в уже ставшую привычной солдатскую жизнь лёгким весенним ветерком с запахом только что распустившихся полевых цветов. Даже страницы её писем, аккуратно сложенных пополам и элегантно закреплённых родовой печатью, отдавали этим чудным запахом. Но главное было в том, что, читая рассказы Ребекки, выведенные красивым, слегка угловатым почерком, Кол на время забывал разлуку с Кэролайн, их грубую перебранку. Но вот, наконец, около входа в палатку послышались голоса – кто-то спрашивал разрешения у стражи пройти в покои молодого графа, – и низкорослый, веснушчатый паренёк проскользнул сквозь тяжёлую материю, имитированную под дверь. Он было храбро глянул на Майклсона, вальяжно растянувшегося на стуле возле карты местности, но ту же стушевался под хмурым и тяжёлым взором Кола. Взгляд этот, скорее всего, несколько озадачил и сбил с уверенности вошедшего, потому что следующие слова он сказал довольно неуверенно и невнятно: — Мистер Майклсон, посыльный… только что приехал в лагерь… Вам передать велено… из замка. Опустив глаза в пол, мальчишка протянул несколько конвертов, в числе которых Кол разглядел и опрятно сложенные пергаменты сестры. Он с нетерпением схватил листы, бросив мальчику-слуге через плечо сухое «благодарю». Чёрт, что с ним такое сегодня? Воскресенье всегда было его любимым и счастливым днём в неделе. Грубость почти никогда не слышалась с его стороны к окружающим. Наверное, нахлынувшее отчаяние о долгой разлуке с Кэролайн давало о себе знать. К тому же многие его соратники последнее время стали замечать некоторую резкость и дерзость в Майклсоне младшем. Да и сам Кол отмечал про себя, что ведет себя несколько вызывающе к другим. Вот только ссылал он подобное поведение на усталость и переутомление во время похода, а никак не на слабое, как Кол сам полагал, чувство одиночества и тоски по дому. И Кэролайн. Чёрт побери, только не снова! Майклсон бессильно заскулил; встряхнул головой, отчаянно пытаясь отогнать мысли о ней. Письма. Нужно прочесть почту, так любезно принесённую тем рыжим мальчиком из замка. Он сосредоточил всё своё внимание на куски бумаги, лежащие на столе. Да, определенно, послания от Ребекки почти постоянно развеивали в душе Кола ту тяжёлую тоску и грусть. Парень потянулся к аккуратным пергаментам на столе, выбирая их из общей кучи грубых, наверняка военных писем. С замиранием сердца он надломил красную печать, изображавшую герб его дома – рыбу, держащую во рту розу. Вынул из идеально выглаженного конверта лист бумаги. Всего один. Как странно, обычно Ребекка не скупится на слова и повествования о происходящих событиях дома. Огорчённо вздохнув и несколько удивившись сегодняшней краткости сестры, Кол погрузился в строки, наполненные красивыми речевыми оборотами и толикой романтизма, так свойственной Ребекке. «Милый друг! — Майклсон непроизвольно хмыкнул. Почти каждое письмо, адресованное ему от Ребекки, начиналось такими словами. От них исходило семейное тепло, мягкое чувство поддержки и понимания, — Печально осознавать, что мы не виделись с тобой вот уже несколько месяцев. Я искренне надеюсь и верю, что с тобой всё в порядке, ведь по-другому и быть не может, дорогой Кол! — улыбка появилась на его лице. Какая же она милая и искренняя, его сестра! Такими простыми словами окунула юношу в такую ласку и тепло. В груди сразу что-то подорвалось и защемило. Да, он скучал по Ребекке, а не по дому. Почему-то такое простое осознание дошло до Майклсона только сейчас. Ведь никто не будет рад ему в замке так, как родная сестра, — В поместье по-прежнему всё спокойно и безмятежно. Вот только я до сих пор не могу проснуться с точной уверенностью того, что моих любимых родных нет в соседних спальнях. Мне тягостно без тебя, без Клауса и даже, подумать только! без отца. Совсем недавно случилась небольшая неприятность. В соседней деревеньке умерло несколько человек от непонятной болезни, есть вероятность, что это снова буйствует чума, — Кол пристально сузил глаза, напряжённо вчитываясь в содержание её слов. Мимолётное чувство радости развеялось, словно дым; на его место пришла сосредоточенность и настороженность. Чума? Только не снова. Проклятая болезнь не щадила никого, возлагая жертв на алтарь смерти. Крики, муки, трупы, могилы пронеслись перед глазами Кола. Он проходил через этот ад будучи ребенком, благо являясь лишь зрителем тех страшнейших событий. Вот только его лучший друг Бром — крестьянский мальчишка, с которым Майклсон играл с ночи на пролёт, не обращая внимания на жёсткие предупреждения отца — умер в тот год. Было это давно, но прошлое оставило в памяти ребенка неизгладимый след, — Однако тебе не о чем волноваться, Кол. Всё мы под надёжной защитой замка, поэтому болезнь, если таковая вообще имеется, пройдёт стороной. Каждый его житель старается не выходить наружу, осознавая всю опасность действий. Всё в порядке, — Кол на мгновенье прикрыл глаза и тихо, вымученно выдохнул. Ребекка говорит, что всё в порядке, значит, так оно и есть. Снова взглянув на письмо, Кол заметил, что осталось дочитать совсем немного. Что ж, самые плохие новости позади, значит опасаться чего-то ещё более зловещего не стоит, — Знаешь, так получилось, что моё письмо для тебя отнюдь не такое удачное и радостное, какие были до него. Я совершенно не хочу тебя омрачать и обескураживать, но ведь ты сам учил меня говорить правду! — послышалось какое-то отчаяние в этой строке, словно Ребекка, записывая её там, в своей комнате, горько плакала. И только сейчас Кол заметил, что где-то под буквами имеются небольшие, размытые и бесцветные пятна. Она плакала…, — Прошлой ночью сбежала Кэролайн. Последнее время она бредила военными походами, засиживалась допоздна в оружейной. Пожалуйста, не говори мне ничего, ведь я так виновата! Нужно было…» Кол не смог дочитать причитания сестры. Чувство горькой потери и обречённости окатило его с головы до ног. Его руки задрожали, в горле пересохло от ощущения тяжёлого кома. Он медленно отбросил в сторону опрятный, но такой гнусный и подлый лист бумаги. Вцепился в волосы. И закричал.
