Невозможная

— Я ушла от Драко, — на пороге квартиры Паркинсон. Судьба сталкивает их вновь. И Гермионе не вырваться из этого хоровода противоестественной дружбы. От былой неоспоримой силы во взгляде Пэнси остаются ошмётки, требуха. Не собрать. Слёзы вытапливают тонкие сетчатки. — Родители не поняли. Мы совсем неправильные, если не умеем прощать, так ведь? — Эй, Пэнс, тише, ну что ты, — Гермиона цепляет её за лямку сумки, оттягивающее плечо, срывающее его резко вниз; забирает чемоданы. — Проходи, расскажи всё по порядку. Ты пешком пришла? А где дочь? — Пешком, — слизеринка без сил оседает на галошницу, заводит плечи внутрь, согнувшись «кошкой», роняет голову в  раскрытые ладони, в  смятые линии, в хиромантии на уроках Прорицания у  профессора Трелони она всегда была слаба. — Боялась пролететь в камине, а трансгрессировать не решилась в  таком состоянии, меня бы расщепило. Дочь у  Нарциссы. — Раздевайся, я  заварю чай. Луна прислала не так давно травяной сбор, обещала, что он отгонит тревоги и  уныние, — Грейнджер в  доказательство показывает жестяную банку, опоясанную рисунком карусели с каретами, запряжёнными лошадьми; стоит ей дотронуться до рисунка, он оживает, прокручиваясь по квадрату банки. — Пора перебираться на природу… — Гермиона бросает тусклый взгляд на ничтожно маленькую министерскую квартирку. — Драко дали отпуск, — начинает Паркинсон под грохот сервизных чашек в  кухне, — а я к родителям поехала в  Норфолк. Одна. Они его не переносят. Даже на свадьбу не приехали, собственно, никто не приехал. Времена были… сама понимаешь. Но при том с упорным постоянством твердили — какого выбрала, мол, с  тем крест и  тащи. Или сама на крест положи, или сама ложись. — От твоей выходки у Нотта крыша поехала окончательно, вместе с  фундаментом похоже. Он бесился несколько дней к ряду, а потом… какие-то женщины, какая-то дурно пахнущая выпивка, какая-то выведенная трава в дальней теплице, знай себе, колдует, он же специалист по всему медицинскому, ему это в хобби, в призвание. В  доме атмосфера стала нездоровой. «Лютной». Мэнор с  его лёгкой руки превратился в  филиал притона, — Пэнси смотрит, как дымится настоявшийся горячий чай в  чашке, окантованной золотой тесёмкой на ободке; пар навевает воспоминание о  Хогвартсе, о  хижине Хагрида, сорвавшейся к  Запретному лесу с  крутого склона. — Лаферсон, ты извини, Гермиона, из всех альтернатив была лучшей, но после той воскресной статьи он послал её в  долгое хоркруксувое путешествие. — Это его выбор, но надо было гнать Нотта давно, — Гермиона произносит всё это без эмоций, сухо. Купирует какие-либо зачатки сожаления о  втором этапе своей жизни, прожитой не вдоль, а  поперёк. — Кто же знал, Гермиона. Но Тео не подбивал Драко, нет, Драко подбился сам. Он отдал дочь Нарциссе без моего ведома, а  сам вписался в  эти вечеринки, не выходил на работу, и  это после нашей реабилитации. Я  не знаю, были ли у него другие женщины, но мне хватило всего этого… Их угашенности. Нотт, вот ведь чёрт, отличный медик! — улыбка, кольнувшая губы, горькая, вымученная. — Дурные тенденции. И  меня настигла драма. Не думала, что, будучи с  маленькой дочерью на руках, смогу уйти. Мне страшно, Гермиона. — Это только поначалу страшно, потом успокаивается, становится ежедневной нормой, оседает, как молочная пенка на кофе, — гриффиндорка подливает в  опустевшие чашки чая, смотрит на подругу не с  жалостью, а с сожалением об утраченной тихой семейной заводи. — Но я бы хотела, чтобы ты вернулась. У  вас настоящая семья, дочь. Не то подобие семьи, что была у  нас с Ноттом. — Если я  ухожу, то это обдуманно, взвешенно… навсегда. Как и  ты, — Пэнси вытягивается на диване, подкладывая под голову руки. Глаза останавливаются на замершей карусели, на жестяной банке чая от Полумны.