Переруби рог изобилия

Подставляет бок величественный «замок» семьи Прескоттов рассветным, рыжим-рыжим лучам солнца. Сбитый на славу, прохожие завистливо косятся. Меж стен с дорогими обоями ползают личинки. На белых полотенцах каплями кровь. Их стыдливо перевешивают другой стороной. - Я знаю, о чем ты думаешь, непослушный мальчишка, - и лицо у мальчишки – только самыми носочками достает до пола, сидя на стуле – сразу идет красными пятнами стыда. Но он же ничего, ничегошеньки не сделал. Высокая фигура внезапно замахивается на него, как замахиваются на съежившуюся от страха собаку, чтобы напугать еще сильней и позабавиться над этим беспомощным страхом. - Ммм… не думаешь ли ты, что я хочу тебя ударить, как бьют в бедных семьях недостойных, чтобы научить манерам? – говорит отец и смеется. Под столом его нога топчет чужую. Мать, как по сигналу, улыбается и прикладывает палец к губам. Но я не виноват, думает мальчик, я не недостойный, я не непослушный. Уже позже он поймет, что это называется – дрессировка. Уже позже поймет, откуда эти синяки, почему о них он ничего не помнит, откуда эти ранние шрамы, которые вскоре перекроет новыми, багровой корочкой покрытыми. До самого конца Нейтан не узнает только, от чьей же руки расцветали на теле эти раны и порезы, откуда все эти припадки и страх вскинутой руки незнакомца, предназначенной не для него, мимо идущего, а для собаки. От брошенного камня бегут оба. У Нейтана на теле шрамы неровные, как его почерк, отрывистые. Каждый раз он смотрит в зеркало, на это существо-паразита, генами воссозданную красоту прошлых поколений. Еще одно звено в гнилой цепи. Невозможно дaльше тaщить тaкой груз. По ночам, когда бессоница втыкала иголки в его веки, а лихорадка заставляла руки дрожать, он все пытался по кусочкам отрезать от себя эту мерзость, эту гадость, с которой был рожден. Наверное, думал он каждый раз, стоит проткнуть глубже, потому, что оно забралось ему в сердце. Тогда он вставал, поднимая лезвие, представляя в руках скрипку, которую держала сестра, и неумело проводил импровизированным смычком по струнам-венам. Он вообще ничего, на самом деле, не умел. У него не получалось даже избавиться от фамильной опухоли, каждый раз от красного он задыхался и все бросал. Он даже сдохнуть нормально не смог. Он не какой-то эмо-бой, ему ой как хочется жить, вот только перспектива жить и бежать вместе с псиной дворовой, чувствуя на спине удивленный и смеющийся взгляд прохожего, ему совсем вот не нравится. - Прескотт, - окликает его беззастенчиво вписавшаяся вдруг в повествование Колфилд, худая и нескладная мышка, которая может легко выстрелить ему в лоб, а потом отмотать времечко и представить, что на месте Нейтана, чтоб его, Лазарь. Но вроде бы и нет, сидит себе в траве, ждет конца света и говорит, что все голубые драже m&m’s заберет себе. Он скатился. Он купил по ее просьбе, ей же эти сладости в пакетике. Помогите. Она же может разбить автомат с этой гадостью чем-нибудь тяжелым, забрать все и сделать пару шагов в прошлое, как ни в чем не бывало. - Я, если что, тебя совсем не держу, - говорит Макс на его громкие, как всегда, возмущения, - ты хочешь провести последний день своей жизни именно так? Какие мы умные и рассудительные. Его аж разбирает от ситуации на глупый, нервный смешок, а не на злобы порыв. - Не говори мне, что делать. Может, и хочу? - Ну и ладно, - пожимает худыми плечами, откидывается спиной на траву. На самом деле, в преддверии апокалипсиса ему совсем не хочется смотреть в лица смертникам. Сил нет, как тошно, но смерть крестом не пометила только вот эту, бывшую вражину. Называйте эгоистом, только сначала увидьте во сне, как единственного человека, который заботится о том, дышите ли вы еще, живете ли, ветра вколачивают и вколачивают в железные мусорные ящики, пока человек не превращается в кожаный мешок с перемолотыми костями. А сейчас он смотрит на Макс Колфилд, с рыжими от солнца волосами, с горящими на лице веснушками, и отмечает, что от плеч ее до локтей тянутся белые линии шрамов, как иноязычный алфавит с неясными очертаниями. Вот это уже интересно. И у нее в шкафу скелеты, в углах паутина? Девчонка прослеживает направление его взгляда, хочет стыдливо закрыться, но потом только вздыхает на себя за еще не задушенную застенчивость. - Все равно сдохну и унесу твою очень-нужную-всем тайну с собой, - бодро говорит Нейтан, а сам даже жалеет, что раньше не копнул глубже в душу этой мышке. Может, не копнул именно от того, что она казалась совсем безликой и не интересной. Может, смог бы сильней досадить. Но сейчас-то что говорить, когда в проявочной гниет тело, не прикрытое даже стыдливо простынкой. Не заслуживает, мудак этакий. Спокойно, Нейтан, спокойно. Быть может, каждый под одеждой прячет свои шрамы. А кто не под одеждой – тот под кожей, и до них добраться сложней. У Макс Колфилд шрамы оказываются совсем с иным значением. А как вы ожидали – та, которая украла минутку сил у бога, кем бы тот ни был, конечно же будет невъебенно особенной везде-везде. Эти шрамы, говорит она, видно только под особым углом в особое время, тебе несказанно повезло, Прескотт. Ну надо же, как ему повезло. У нее мелкими белыми крапинками, строчкой пунктира, отмечаются измененные и доверенные ей судьбы. Серпы вокруг коленок – она перечисляет оживленно имена и любовно трогает кончиками пальцев, а Нейтану даже не противно, а грустно. Срань господняя. Она показывает трехдюймовой длины шрамы на внутренней стороне ладоней и говорит – это Хлоя. Они, говорят, вспыхнули и стали красными, когда ее убили-насовсем, словно туда капнули кипятком. Сжимает Макс слишком маленькие ладони, чтобы такими держать время в узде, в кулачки и хочет сберечь для себя хотя бы это. Словно браслеты, обхватывающие запястья ниточки. Это ее ботан Уоррен, и зовет она такие шрамы – забота. Есть даже от Виктории, удивительно – это признание. Сплелись судьбы в общий узор. - Интересно, смогу ли я пронести эту память, - говорит она, и Нейтан вдруг осознает, что больше говорила она все это время с собой, больше отвечала на собой же заданные вопросы. Маленькая психопатка, и, как назло, с такими красивыми шрамами и ланьими глазищами. Сможет-сможет, легкая, кости у нее полые, только такие годятся для путешествий во времени. Нейтан Прескотт собирает свою гордость, погубившую всех Прескоттов, в кулак, заталкивает внутрь себя, в свою темную комнату, все ненужные возникшие чувства и обиды, чтобы там их задушить и распотрошить. Собирается он, значит, пойти и гордо издохнуть собакой у какого-нибудь облезлого забора. Даже смешно было бы от своей тихой истерики, если б не так унизительно. Макс смотрит на Нейтана, смотрит, а потом подсаживается ближе и откидывает пряди, закрывающие шею. Он не спрашивает, что эти означают, сам уже может догадаться, что ничего хорошего. Он вообще ничего не говорит, потому что они, шрамики эти маленькие, кажутся ему теперь самыми красивыми из всех. Самолюбование, здравствуй. Он просто берет ее, испуганно вздрогнувшую, за горло. Под пальцами судорожно трепещет голубкой артерия. И держит Нейтан эту голубку нежно-нежно, как ему кажется, накладывая поверх старых шрамов новые, правильные.