Где повесить голову врага

Прошло несколько месяцев, прежде чем Рена смогла сознаться в том, что свыклась со своим новым домом. Она поровну проводила времени как в Убежище, так и за его пределами. Карманная карта полнилась и полнилась разноцветными отметками и условными обозначениями — Слышащая искала и, что отрадно, находила полезные связи, разнюхивала обстановку и своими силами исследовала Скайрим. Постепенно она впустила в сердце доселе чуждую мысль о том, что эта дикая провинция по-своему очаровательна. Насмешливо короткие дни, северное сияние, невероятной красоты рассветы, льющаяся рекой медовуха и аскетичная красота нордов плотно вплелись в ее повседневную жизнь, вытесняя ностальгию по родной земле. Рена успела даже разузнать немного о своих подопечных, чем гордилась: большинство оказалось замкнутыми в себе и угрюмыми молчунами. Например, одно из ее открытий состояло в том, что Габриэлла за свою долгую жизнь почти не страдала: всякую беду чувствами она обходила стороной, потому что от горя сошла с ума ее мать, а грустный, полный несчастного опыта взгляд она натренировала, чтобы располагать к себе собеседников. Фестус, симпатия к Слышащей которого уступала лишь Визаре, оказался на редкость раним, и любую неосторожно сказанную фразу мог воспринять как намек на оскорбление его достоинства. Назир старательно избегал с ней контакта или в каждой фразе отшучивался, а про существование Арнбьорна Рена решила забыть, ибо для себя давно уже решила, что тот не жилец, и к тому же всего-то танцует под дудку ревнивой к власти жены. Кто действительно интересовал Рену, так это Бабетта, но у той была поразительная способность испаряться из Убежища в тот же день, что туда приезжала ее начальница, Рена. Цицерон держался бодро, а если и страдал, то вида не подавал. Рена изо всех сил старалась его подбодрить и искала для него поводы выбраться наружу, но вылазки за маслами, свечами или письмами от Джима не могли заменить контракты. Он отвык от лишенной риска размеренной жизни Хранителя и смотрел на возвращающихся домой приятелей с плохо скрываемой завистью. Он даже завел дневник, и Рена изо всех сил пыталась держать себя в руках, чтобы ненароком не украсть его ночью и не прочесть. Почему-то она боялась того, что могла там увидеть. — Я занялся алхимией, — Цицерон безо всякого интереса наблюдал за тем, как Рена старательно нашептывала себе под нос заклинания. Он подсел к ней по привычке и отчасти из-за того, что Визара в последнее время страдал бессонницей, а потому стал на редкость раздражительным. — О. Молодец, — машинально отозвалась вампирша. — Тебе тоже стоит. В Скайриме растет много того, что не встретишь в Сиродиле. Рена неопределенно хмыкнула в ответ: она и сама знала. В проклятом Скайриме ей много чему нужно было научиться заново: алхимия, ориентирование, маскировка, приходилось снова отрабатывать даже походку и письмо. Потому Рена и сидела, часами уткнувшись в свитки, — магия не давалась ей и до переезда, и допускать ошибки новичка было не так обидно. — Как думаешь, драконы и правда вернулись? — Не знаю, ни одного не видела. По правде, я даже надеюсь на их возвращение. Если они как раз такие, какими их описывали в той книге, которую я тебе одолжила месяц назад и которую ты до сих пор не соизволил открыть, я бы не отказалась принять смерть от этого существа. «Смерть во плоти, в глазах которой — сама вечность». Цицерон ненароком подумал о том, что если бы Рена умерла, он вовсе бы не стал возражать против присуждения ему звания нового Слышащего. В отношениях между этими двумя впервые за долгое время возникла напряженность. Цицерон завидовал занятости вампирши и втайне ревновал ее к здешним обитателям, а та, преисполненная сочувствием к несчастному Хранителю, своей унизительной помощью и молчаливым пониманием лишь причиняла ему боль. В этот раз он не старался ей помочь в битве с порой не поддающимися прочтению словами и предпочел наблюдать за мучениями. — Тебе бы в Винтерхолд месяца на три. Если, конечно, тебя примут. Рена зло сверкнула на мужчину глазами и едва удержалась от того, чтобы не запустить в него пергамент. Не было той задачи, без которой она бы не справилась без чьих-то снисходительных поучений. Ей нужен наставник, только и всего. Возможно, удалось бы даже подыскать кого-нибудь в городе… — Вы говорите о Коллегии Винтерхолда? — до этого делавшая вид, что не подслушивает, Габриэлла, наконец, подала голос.  — Можно и так сказать. — Чудесное место, ни в какое сравнение с Гильдией Магов. Я провела там полгода. Ничего нового не узнала, конечно, куда тамошним студентам до меня, — данмерка мечтательно улыбнулась, — но там действительно готовят боевых магов, а не дохленьких теоретиков. И никто не говорит слова против некромантии, и это просто волшебно. Жаль, в Скайриме все еще относятся к этому с предубеждением. Кстати, выходец оттуда некогда и написал вот эту красоту, — изящным жестом руки данмерка указала на полуразвернутый свиток, придавленный по краям уголками книг. — Что он делает? Я тащу его с собой из самого Сиродила, но прочитать до сих пор не решилась. Если честно, я не уверена, на что способна древняя магия в моих руках. Это же старонордский? — Древненордский, — исправила ее Габриэлла. По ее лицу было понятно, что она ни на секунду не поверила версии Слышащей о том, как свиток перекочевал из рук Бабетты к ней, но пытать ее не стала. — Существовало мнение, что чем реже используется в повседневной речи язык, на котором написано заклинание, тем сильнее его эффект. Сейчас уже никто так не думает, но владение вымершим языком вошло в моду. Этому заклинанию не больше двухсот лет, а свиток и того моложе. Когда-то он призывал известного в те года ассасина из Пустоты, но вдруг заклинание утратило свою силу и перестало работать. Между прочим, оно может стать тебе неплохой тренировкой. Цицерон медленно начинал ненавидеть Рену: как только к ней обращался кто-то из новоиспеченных Братьев, ее внимание безраздельно переходило к нему, а он словно переставал существовать. Ну что же, ты сам не предложил помощь, нечего грешить на Слышащую. Глупый Цицерон! Тем не менее, он знал о происхождении свитка и догадывался о том, что Рена, вероятнее всего, сейчас чувствовала угрызения совести за то, что она вот-вот подставит несчастную Бабетту. Имперец был готов улизнуть от скучного разговора, но вдруг передумал. Он просидел за столом с долгожительницами еще полчаса и, с удивлением отметив, что Габриэлла сама мягко перевела тему разговора и принялась объяснять Слышащей правила чтения и принцип перевода энергии мысли в энергию осязаемую, все же с облегчением покинул комнату. Теперь ему казалось, что не все в этом Убежище настроены так уж решительно против них. — Магия должна сочиться сквозь тебя, а чтобы этого добиться, ты должна точно знать, что хочешь от нее получить. Ты, когда просишь вина, не думаешь долго, как тебе произнести слово «вино». Если бы ты называла его по буквам, тебя бы понимали дольше, а может быть, и вовсе неправильно. Ты должна знать заклинание так хорошо, чтобы в конце концов у тебя в голове остался его мысленный отпечаток, и тогда тебе не придется повторять его раз за разом. — Изумительно, — прошептала вампирша, обращая это непонятно к чему. Габриэлла приняла комплимент на счет своих преподавательских навыков и продолжила обучение с двойным усердием. — Ты не знаешь древненордский? Наверняка не знаешь. Я напишу тебе на листочке, как читать каждое слово, но по нему учи только слова, а не заклинание. Когда сможешь сопоставлять написанное с произносимым, учи так, как не учила никогда. Это твое первое серьезное заклинание, так что на осознание него уйдет не дольше недели. Если я буду дома, подходи, мне любопытно, какая вышла ученица из моей начальницы. И Рена, окрыленная перспективой первый раз действительно преуспеть в том, в чем она прежде считала себя непроходимой тупицей, училась так усердно, как вообще была способна. Лашанс, в свое время пытавшийся натаскать ее на заклинания школы разрушения, добился от нее минимальных результатов, и она его в этом не винила, ибо в юности лет ей трудно давалось всякое, в целесообразности чего она не была уверена. Рена сидела, уткнувшись в свиток, в любую свободную минуту: за трапезой, перед сном, во время привала в путешествии, отдыхая от скучной бумажной работы. Габриэлла немного ошиблась в расчетах: тот самый образ, о котором она толковала, мало-помалу начал возникать в голове имперки лишь через несколько недель. В один из свободных вечеров Слышащая сидела в полной темноте. Ее аскетично обставленная комната навевала воспоминания о былых временах, когда она еще не занимала в Братстве хоть сколько-нибудь высокий пост. Как же было тогда безмятежно и спокойно, как крепко ей спалось на жесткой кровати в окружении шумных Братьев. Тогда ее не трогали тревожные знания, не пыталась задавить ответственность за целую Семью. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить просторную жилую комнату. Круглая она была или квадратная? Стоял ли у каждого свой шкаф с вещами или приходилось делиться с ближним? Было ли там достаточно свечей, чтобы почитать перед сном? И как Рена ни пыталась сохранить эти воспоминания, как ни ценила их, утратив свою первую Семью, как ни злилась на себя, она не помнила. Будто бы жизнь вампирши поделилась на несколько частей, и с годами вместе с воспоминаниями умирала старая, уступая место новой. Рена была уверена, что через пару десятков лет уже и не вспомнит, откуда родом. Того и гляди пора следовать примеру Цицерона и писать дневники в попытках задержать еще ненадолго призрачную надежду на то, что удастся сохранить целостность. Тишина помогала привести мысли в порядок. Именно с постоянным присутствием рядом с собой большого числа людей убийце было мириться сложнее всего. И хотя без особой надобности никто ее не трогал, все они издавали слишком много отвлекающих звуков: шарканье, покашливание, сопение, кряхтение, шушукание. Не разделяй ее с Семьей такая пропасть, она бы давно купила дом и подолгу бы оттуда не вылезала. Убежище спало. Рена тоже собиралась: как ни мило ей было одиночество, завтра ей требовалась предельная ясность мыслей, ибо завтра она договорилась с Габриэллой потренироваться с настоящими, действенными заклинаниями. Рена в последний раз развернула свиток. Приятно осознавать, что каждое слово, каждый смысл в каждой строке она уже хорошо понимала и знала наизусть. Вампирша закрыла глаза и, как наставляла данмерка, попыталась перенаправить энергию из неощутимого образа, появляющегося где-то на задворках сознания, в нечто материальное. Теперь-то она точно знала, что хотела получить. Сквозь прикрытые веки вспыхнуло и погасло нечто синее. Рена боялась проверить: что такого она могла натворить по неопытности с уже и недейственным заклинанием? До ушей донеслось нечто потустороннее, пробирающее до костей, вгоняющее в дрожь. — Моя Слышащая. На мгновение в Рене замерло все. Она не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться и уж точно — открыть глаза. Даже сердце перестало вяло трепыхаться в груди, тело налилось свинцом, и убийца почувствовала, как ее повело в сторону — пришлось выставить руку для подстраховки. Минута, две. Она точно знала, что прошло две минуты, ибо сама про себя неустанно вела подсчеты. Хорошо бы просидеть так весь вечер, а когда кто-нибудь поинтересуется, что в Убежище делает дух давно мертвого ассасина, пожать плечами. — Лашанс, — простое, всего-то двусложное слово далось с трудом. Голос чуть дрогнул, когда Рена наконец увидела стоявшего перед ней. Да, она не ошиблась. Вампирша хотела привстать навстречу призраку, убедиться в реальности происходящего, но непослушное тело не позволило ей это сделать. Лишь чуть приоткрылся рот в изумлении да край туники попал в капкан нервно теребящих его пальцев. — Лашанс, — повторила она, решившись заново распробовать и заново привыкнуть к уже давным-давно знакомому, усилием забытому имени. Лицо ассасина было бесстрастно, пугающе и потусторонне безэмоционально, одним словом…мертвое, но Рене почудилось, будто глаза его всматриваются в лицо бывшего Душителя. Разумеется, то был лишь плод ее разбушевавшейся фантазии, часть зародившегося шторма, плещущегося в голове. Возникали, росли и разбивались о череп, словно волны, мысль за мыслью. Вампирше показалось, что ее и впрямь начало подташнивать, как во время настоящего шторма. Показалось даже, что ей пришлось упереться руками в колени, чтобы найти опору. Слышащую терзали по очереди сначала смущение, затем радость, ненависть, восторг и, наконец, грусть. Она не могла без тоски взглянуть на то, что смерть сделала с его телом. Перед ней стоял Люсьен Лашанс, крепкий, хорошо сложенный мужчина, которому некогда она отдавалась без остатка, но… все же это был не он. Жалкая пародия. Сгусток эктоплазмы. Равнодушная, далекая часть Пустоты, способная повторять лишь несколько фраз. Настоящий Люсьен Лашанс был подвешен вниз головой в Эпплвотче двести лет назад. Рена сама видела, как его кишки спускались петлями на пол из распоротого живота, а в кровоточащих глазницах вместо глаз красовались камни: черный и белый. От этого вида ее стошнило прямо на сапоги Белизариусу — забудешь такое. Настоящий Люсьен Лашанс оставил ее одну, выкинул на пост Слышащей и заставил справляться с навалившимися обязанностями самостоятельно. Рена справилась, и помощь призрака теперь была ей не нужна. — Принеси мне воды, — вода ей тоже не была нужна, но зато очень хотелось проверить грань дозволенного. — Знаю, ты разочарована, но я здесь не в качестве прислуги, моя Слышащая. Однако, если это доставит тебе удовольствие, я это сделаю. — И он сделал. Его руки здорово охладили стакан, а пальцы будто невзначай коснулись пальцев вампирши. Рена дернулась, и железная емкость с грохотом полетела на пол. Она подозревала, что он будет осязаемым, иначе как бы он вступал в бой, когда от него потребуется, но не ожидала, что на ощупь он будет как при жизни, только стократ холоднее. — Я могу принести еще один, — тон был притворно-услужливым, и Рена поняла: он тоже прощупывает свою грань. — Не нужно. Просто…уйди. Да, это было самым верным решением. Подкашивающиеся ноги, сбитое дыхание и разросшийся до невероятных размеров теплый тугой комок внизу живота от одного лишь прикосновения были дурным знаком. Возжелать призрака, что может быть чудеснее? Слышащая молча откинулась на подушки и зарылась в них лицом. Никогда еще цветочный запах сиродильского мыла не ощущался так остро и так некстати. Рена пыталась себя успокоить: не нужен ей призрак. Ей нужен был он — никак не его посмертная сущность. Она пролежала так какое-то время, и в голове в такт пульсу стучало: «Ла-шанс, Ла-шанс». — Вернись, — вдруг донесся из-под горы подушек приглушенный стон Слышащей. — Да, моя Слышащая? — призрак объявился в ту же секунду на том же месте, где и испарился, и у Рены вдруг зародились сомнения, а уходил ли он вообще. — Сними капюшон. Он снял, и Рена жадно вцепилась глазами в ничем не прикрытое лицо. Многие женщины находили это лицо прекрасным, мужественным — она сама слышала, и ей трудно было возразить. Теперь, она знала, с этим лицом она может делать все, что угодно. Лашанс был в ее власти, наконец-то он был ее, пусть и не в том смысле, в котором хотелось двести лет назад. Руки Слышащей легли на ледяные плечи своего слуги. «Как хорошо, что я — вампир, — подумала Слышащая, — все также красива и желанна для тебя, вот только ты не имеешь право это показать, покуда я от тебя этого не потребую». Рена притворялась уверенной, но в глубине души знала: сделай Лашанс хоть одно движение, которое она могла бы расценить как попытку ее остановить, и она больше никогда не приблизится к нему и не заговорит и не почувствует себя спокойно, покуда он не отправится обратно в Пустоту. Однако призрак не сопротивлялся и, подними Рена голову, она бы увидела на его лице ухмылку. Лашанс не ожидал от бывшей подопечной такого напора, но внутри себя посмеивался над ее самообманом. Дурочке казалось, будто он делает так, как хочется ей. Обвивает руками ее талию, потому что так хочется ей. Запрокидывает голову и покусывает нежную, как и прежде, кожу на шее, потому что так хочется Слышащей. Она ничуть не изменилась, и снова с радостью шла в уготовленную ей ловушку. Ловушку, в которой она целиком и полностью будет от него зависеть. Опять.