Где повесить голову врага

Яблони на юге Сиродила растут хорошо, а клубника — не очень. Там слишком много дождей, и нежные сочные ягоды гниют прямо на ветке. Если устроить набег на яблоневый сад, можно получить по ушам, а за кражу клубники можно и отсидеть пару дней в тюрьме. За решеткой плохо, холодно и капает с потолка вода, кормят там не очень, но, что хуже, стражники запоминают лица узников. Страшно попадаться людям в доспехах, страшно испытывать на себе осуждающий взгляд коменданта, страшно неприятно получать розгами по спине от матери и защищаться от усмешек ребят. Подставлять подножку нечестно, и, если ты достаточно силён и смел, за это можно разбить нос или в отместку донести стражнику, что вон тот мальчишка утром пару дней назад был вместе с тобой. На юге Сиродила тепло, но душно. Мухи заполняют собой все свободное пространство, и, если оставить на весь день еду на столе, а вечером съесть, можно до утра пролежать с больным животом. На юге Сиродила все загорелые и редко страдают воспалением лёгких. Если бы у матери нашлись деньги, чтобы вернуться туда из Имперского города, все могло сложиться по-другому. Или нет? Рена привыкла считать, что сам Отец направляет руку человека, лишающего жизни другого. Но что за сила не даёт опомниться от темного наваждения и проливает первую кровь? — Как думаешь, кто более ненормален: мы или другие люди? Люсьен положил руку Рене на ребра и придержал пальцами бинт. Вампирша зажмурилась и еле удержалась от желания дернуться в противоположную сторону. — Какие «другие»? — Ну, — медленный вдох, — не убийцы. — Странно рассуждать о нормальном, когда по земле ходят люди с душой дракона, вампир проводит время в постели с умершим, а кто-то возомнил себя богом Безумия. — Я думаю, с точки зрения природы, мы более приспособленные, — упорно продолжала Рена, — мы можем устранить угрозу до того, как она перерастёт в серьезную. Убить заранее. Это под силу только имеющему опыт человеку. Даже мать не убьёт того, кто, как ей кажется, представляет опасность ребёнку, до того, как он перейдёт в нападение. По мне, это просто поразительная нерасторопность. — Ты скрытым образом пытаешься показать, что тебя начал волновать вопрос материнства? — Более того, — Рена сжала кулаки от боли и раздражения, но продолжала цедить сквозь зубы, — они сделают изгоем каждого, кто… Твою мать! — бок заныл и зачесался с новой силой. — Ты что делаешь? — Проверяю, не перестало ли твоё тело реагировать на боль после такого количества зелий, — лицо Люсьена оставалось каменным, но Слышащая все равно догадывалась, что он лжёт, — ты не откликалась на небольшие раздражители. — Я задумалась! — злость постепенно закипала где-то за грудиной. — И я тебе не сахарная барышня, чтобы кривиться от всяких мелочей. Ещё раз тыкнешь просто так, клянусь Ситисом, я… — Мне подумалось, ты начала впадать в транс или что-то наподобие. Совсем меня не слышала, — призрак закончил перевязку, завязал крепкий узел и протянул собеседнице одежду. — Ах вот оно что, — уголки губ помимо воли поползли вверх: даже боль не помешала Рене забавляться над осознанием того, что Люсьену не чужды обиды. — Так как я теперь твоя начальница, мне простительно не реагировать на твои глупости, — возможность дразнить Лашанса — одна из самых сладких привилегий. — Разумеется, — бывший Уведомитель спокойно кивнул, верхняя губа его дрогнула, будто он собирался сказать что-то неприятное, но сдержался. Рена торопливо оделась, спеша убраться из-под его мигом похолодевшего взгляда, и вышла из комнаты. Свернула налево, укрываясь от света факелов, словно она не дома, а снова шныряет по Портовому району, проковыляла мимо темной каморки Бабетты, отчасти обрадовавшись тому, что та отсутствует. Убедившись, что в темноте коридоров никого нет, Слышащая уперлась спиной в холодную стену и позволила низкому стону защекотать горло. Она вновь почувствовала себя новенькой в Чейдинхольском Убежище. Снова вокруг неё вились Очива и Телендрил, а она, словно умалишенная, повторяла: «Все хорошо, это пустяк. Заживет, не впервой». Ей тогда так хотелось выполнить много заданий, заслужить себе имя, чтобы Уведомитель не разочаровался в своём выборе, а заносчивый каджит перестал называть её убогим приматом. «Все хорошо, Цицерон. Спасибо, Бабетта». Обеспокоенные взгляды братьев раздражали больше, чем вызывали благодарность. Ничего хорошего в их положении не было, и лучше бы они так беспокоились о сложившейся ситуации, чем о раненой. Уже по привычке Рена почти нежно положила руку на то место, где всего неделю назад виднелась рукоять кинжала. Боль стала постоянным спутником. Ночью она заставляла искать удобное положение, чтобы надолго засесть с подсчетами бюджета, планами на ближайшие дни, распределением контрактов среди немногочисленных оставшихся в живых. Ночью она вынуждала с важным видом отсылать Лашанса из комнаты, мотивируя это тем, что его присутствие отвлекает от дел. Днём все было сложнее. Днём приходилось держать лицо, седлать коня, цеплять маску лидера. Удивительно, но при жизни помехи в лице Астрид все казалось проще. Видимо, Лашанс был прав, и внутренне Рена никогда не надеялась завоевать Убежище мирным путём. Однако на потери, поставившие крест на изначальной цели поездки в Скайрим, она не рассчитывала. Ну, что вышло, то вышло. Бабетта, как ни крути, была ценным приобретением, а с Назиром при желании можно было найти общий язык. Кроме того, в Данстаре, в отличие от Чейдинхола, до них никому не было дела, и никто пока не просил невероятные суммы за молчание. Рена вытянула ноги и принюхалась. Постепенно новое Убежище заполняли знакомые запахи, запахи людей и душистых масел, что вновь покрывали тело Матери Ночи. И все-таки что-то мешало Слышащей назвать это место домом. «Дом там, где ты повесишь голову своего врага». Голову Астрид Рена прибила бы себе на лоб — в напоминание потенциальным новичкам. Бабетта сказала, что та совершила Чёрное Таинство на саму себя. Что она пыталась этим доказать? К чему был этот цирк? Ситис и так получил бы ее душу, как ранее забрал души более верных своих детей. Ему все равно, кто будет служить в его чертогах. Рена подумала об остальных. Забавно, но смерть Габриэллы, Визары и даже Фестуса не вызвала ни отголоска горечи. Напротив, в груди довольно заурчало что-то тёмное, торжествующее, восхищенное и гордое за мстительность Пустоты. Что-то едко намекнуло вампирше, что та была бы вовсе не прочь вернуть их с Цицероном одинокие вечера. — От кого-то прячешься? — Тебя помянешь… — Рена улыбнулась Хранителю. — Приятно знать, что ты ещё не забыла, как я выгляжу. — Приятно видеть тебя столь осмелевшим, — она парировала безо всякого лукавства, — ты за мной следил или решил прогуляться по закоулкам? — Я не думал, что ты прячешься. — Я не прячусь, — фраза прозвучала по-детски оправдательно, — просто… столько всего произошло. — Верно, — он сел рядом с ней, и в тесноте укрытия Рена кожей почувствовала, как пульсируют мелкие артерии у него на руке. — Жаль, меня там не было, — она задумалась, так и не озвучив вынашиваемую мысль о том, что уж она бы точно не стала облегчать участь Астрид, перерезая ей глотку. Подвесила бы вверх ногами и от души насладилась зрелищем. — Вряд ли мы смогли бы им помочь, — Цицерон, по-своему истолковавший слова вампирши, попытался ее утешить, — Назиру и Бабетте удалось спастись лишь случайно. Всем бы там места не хватило. Это «там» ещё при первом упоминании вызвало скрежет рениных зубов. «Там» — в гробу их Матери, их хранительницы, которая и так стала обращаться к своей Слышащей нечасто, прижавшись грязными телами к вековым останкам. — Бабетта ещё не вернулась? — Пока нет. Рена закрыла глаза и прислушалась к своим ощущениям, стараясь почувствовать вновь хотя бы десятую часть того, что она чувствовала всего пару дней назад. Голос Матери, помимо обычного, звучал тогда не только в голове. Он разносился могильным холодом и вибрацией по всему телу, вытесняя и заменяя собой боль, сомнения и страхи. Он не говорил, не приказывал и не приносил утешение. Это было принуждение, настолько явное, что Рена была уверена: решись она ослушаться, Пустота высосала бы из неё мозг и превратила бы в трэлла. Хотя, что вероятнее, отец Ужаса шутки ради послал бы на это дело Лашанса. Голос обозначил предельно ясно: Братство должно закончить контракт. Рена должна убить императора. — Кого планируешь послать в Сиродил? — Никто не знает его лучше меня, — ложь вырвалась сама собой. Рена запоздало поняла, что и правда не хочет озвучивать полное отсутствие выбора, — хочешь со мной? Мне не помешала бы помощь. — А как же Лашанс? — в голосе Цицерона мелькнула надежда, и Рене было немного жаль ее ломать. Хранитель не уживался с призраком, и она не могла его винить. — Он накрепко связан со мной. Наверное, ассасин надеялся услышать «к сожалению», но это было бы неправдой. — Что ж, я никогда не ослушаюсь твоего приказа, ты же знаешь. Ну и настоящих яблок бы я поел. Рене хотелось возразить, что никакой это не приказ, но затем ей подумалось, что Цицерону об этом уже было известно. Видно, так ему было легче обрекать себя на минимум месяц увлекательного путешествия с без конца пререкающимися неживыми. Они просидели молча ещё несколько минут, после чего Рену вдруг осенило: — Так зачем ты меня искал? — Хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Последнее время тебя почти не видно. Слышащая подняла на него глаза, ожидая подвоха. С тех пор, как повязки перестали без конца мокнуть, Цицерон был единственным, кто поинтересовался. И, чего скрывать, это было приятно. — Со мной все хорошо, спасибо. — Все пошло не совсем по плану, да? — Цицерон, — Рена придала интонации предупреждающие нотки: слишком опасная тема. — Извини. Разговор дальше не клеился, и Рена, не дождавшись, пока Цицерон удалится сам, постаралась как можно более плавно подняться, а затем двинулась в сторону выхода. Охота всегда хорошо восполняла дефицит сил физических и духовных, позволяла отвлечься от назойливого насущного. Это — вполне законное бегство от проблем, от постоянной необходимости что-то решать. Уже сам процесс подготовки дал кое-как привести мысли в порядок, и Рена вдруг вспомнила, что забыла поблагодарить Назира за то, что тот успел прихватить золото из горящего Убежища. Расходы на путешествие обратно в Сиродил и проникновение в Императорский Дворец обещали быть впечатляющими, так что его экономность пришлась очень кстати. — Куда-то собираешься? — сам редгард вновь крутился вокруг заваленного прохода, где раньше красовался ледяной тоннель, инспектируя его собственную с Цицероном работу. То, как он задал вопрос, здорово напоминало обращение недовольного мужа к нерадивой жене. — Поохотиться. — И долго тебя не будет? — А тебе-то какое дело? Рена больно прикусила губу изнутри, ругая себя за неоправданную резкость. Назир не был врагом. Не сейчас, когда их осталось всего четверо. Она помялась на месте, ещё больше смутившись от его молчания, затем сделала шаг навстречу, надеясь тем самым сгладить впечатление от нелепой фразы. Они были совершенно чужими друг другу и до этого почти не разговаривали. Рена не знала ничего о его прошлом, о том, как долго он состоит в рядах убийц, и даже толком о том, в каких он был отношениях с погибшими. Для него наверняка не имело ни малейшего значения, двести лет Рена занимала пост Слышащей или триста — для него она была чужаком. — Послушай, мне жаль, что так получилось с остальными. Я тоже теряла друзей и знаю, как это больно. Рена тоже оставалась почти один на один с чужачкой. И сначала она её ненавидела. — Ты не виновата, — Назир поднял свои большие темные глаза и уцепился взглядом за её сложенные в замок руки. — А мне жаль, что так получилось с твоим Убежищем. Рена ожидала услышать это от кого угодно, но не от Назира. Она сглотнула подступивший к горлу ком и подавила в себе желание сказать ещё что-нибудь — хорошего понемногу. Им обоим предстояла ещё долгая дорога к взаимопониманию. Слышащая переступила с ноги на ногу, почесала запястье и молча направилась к выходу, торопясь вырваться из почти осязаемой ауры неловкости. — Рена! — Бабетта вынырнула из ослепительной белизны дверного проема, едва не ударив Слышащую лбом в живот. Она бесцеремонно дёрнула её за предплечье, увлекая вниз, ближе к своему лицу, — Император ещё в Скайриме. Он присутствовал на переговорах между Ульфриком Буревестником и Туллием вместе с драконорожденной, — она возбужденно тараторила, и это придавало её детскому личику совершенно забавное выражение, — через несколько дней он отплывает от Солитьюда на борту «Катарии», по моим источникам, она хорошо охраняема. Лишь страх в очередной раз от неловкого движения испытать волну боли удержал Рену от того, чтобы расцеловать проворного информатора. Выражение тревоги, скрывающее гримасу боли на лице, сменилось радостной улыбкой, но, не встретив ожидаемой реакции от Бабетты, быстро вернулось к исходному. — Ваш друг, — она часто заморгала, пытаясь справиться с волнением. — Что с ним? — Рена напряглась, готовая прямо сейчас сорваться с места и мчаться куда угодно, если с Джимом что-то приключилось. — Ничего страшного. Он ждёт вас у конюшен. Он хотел встретиться с вами в Убежище, но я не разрешила. — Фактически он — информатор, так что ему можно. — О, вы бы этого не хотели, — Бабетта нервно ухмыльнулась и сцепила руки за спиной, — можете отчитать меня после, если я не права. — Ну, спасибо за разрешение, — Рена хмыкнула. Ей вспомнилась её последний Душитель Меренет, которая, ещё будучи главой Убежища, питала нездоровую любовь к наказаниям. Вампирша оказала новичкам большую услугу, повысив её в должности. — Как он тебя нашёл? — Не знаю, — Бабетта помрачнела, — наверное, я где-то промахнулась. «Ничего, — подумала Рена, — не ты одна».

***

Запах лошадей и их экскрементов заглушал все вокруг. В такие моменты Рена завидовала людям и их слабому обонянию, и ещё больше удивлялась собакам, пылающим странной любовью к валянию в навозе. Слышащая жмурилась на солнце и от волнения переминалась с ноги на ногу, внутренне нахваливая схожесть своего поведения с поведением смертных. И все же она злилась на глупую голову, которая вместо того, чтобы прорепетировать начало разговора с Джимом, могла легко цеплять внимание за всякие случайно услышанные пустяки вроде повышения цен на ночлег в тавернах и того, что многим вдруг начали сниться ночами кошмары. Внутренне Рена отвечала на каждую услышанную фразу: иногда язвительно, но чаще в шутку, и в любом случае сложно было сдержаться от глупой улыбки — осознание бесполезности собственного занятия почти умиляло. На столь открытом пространстве, окружённая толпой и ловя на себе мимолетные взгляды стражников, Слышащая чувствовала себя совершенно не на своём месте. — Чему улыбаешься? — знакомый силуэт чернел справа от вампирши. Рена изобразила ещё более широкую улыбку, стараясь выглядеть приветливо. — Пройдемся? — А ты не замерзнешь? — За меня не волнуйся. Они молча двинулись по дороге, уводящей из города прочь. Вдалеке, на фоне бескрайних сугробов, словно изюминка на горе творога, виднелся удаляющийся караван. — На мой седьмой день рождения мама купила творог, чтобы смешать его с сахаром и сметаной. Вместо свечки я украсила его изюминой, которую достала сама. Просто сняла одну на ходу с прилавка. Она заставила меня отнести весь творог продавцу фруктов в качестве извинений. Долго кричала. — Тебе не досталось? — Никому не досталось. Не знаю, откуда у неё были такие дурацкие принципы. Они свернули на охотничью тропку, плохо утоптанную и узкую, так что шаг пришлось замедлить. Джим вёл себя необычайно тихо, Рена слышала лишь его пыхтение, когда ему доводилось в очередной раз угодить ногой в сугроб. Вампирша многое отдала бы за возможность заглянуть ему в лицо, чтобы хотя бы иметь представление о его настроении. Напряжение росло, словно в тот памятный день, когда тайна Слышащей была раскрыта. Сознание вновь стало ловить несущественные вещи: прошмыгнувшую по снежному насту мышь, большое серое облако, напоминающее краба. Рена не выдержала: — Ты хотел о чем-то поговорить, — она резко остановилась и скрестила руки на груди, стараясь придать виду уверенность. Джим сделал ещё пару шагов вперёд и тоже встал. — Прежде всего я хотел тебя повидать. Но если ты настаиваешь… — он загреб горсть снега и растер её в руках, с интересом наблюдая, как холодные капли стекают по пальцам, — люди судачат о странных вещах. Говорят, убийца, совершивший покушение на императора, был верхом на порождении Обливиона с горящими глазами. — Что за нелепица. Тенегрив из Пустоты. — Да, я знаю. Рена силилась отыскать в его взгляде прежние весёлые искорки, но встретила лишь совсем не добрый прищур. Что-то незнакомое было в его лице. Что-то отстраненное. Почему-то она никогда не задумывалась о том, что даже с ней Джим может быть не всегда веселым. — У вас контракт на императора, не так ли? И как я сразу не догадался? Сердце замерло в грудной клетке, желудок сжался до размера злосчастной изюмины. — Мы договорились, что не обсуждаем дела друг с другом. Клинок фыркнул, наслав на кожу Слышащей стадо мурашек. — Ты же помнишь, как мы встретились? — Ты напивался в трактире. — Да, была война. Я знаю, что политикой ты не очень интересуешься, поэтому объясню. Понимаешь, война обычно случается, когда сталкиваются интересы власть имущих. Ещё она случается, когда один из власть имущих слаб. Понимаешь, к чему я веду? Рена упёрла взгляд на ствол сосны позади редгарда. Он был светло-орехового цвета, гладкий и широкий. — Твоя сестричка разнюхивала информацию о настоящем императоре. Кстати, тебе повезло, все вокруг думают, что Братство уничтожено. — Сомнительное везение. — Смерть императора спровоцирует Талмор быстрее, чем нажимная плита захлопнет ловушку. — Джим подцепил плотно сомкнутые пальцы Рены и вложил их в свою ладонь. — Моя невеста погибла из-за войны. Твои Братья и Сестры погибли из-за неё же. Прояви мудрость и остановись, пока ещё не поздно. Рука редгарда полыхала пожаром поверх холодной кожи вампирши. Рена попыталась проглотить скопившуюся во рту слюну, но ни одна мышца в теле не желала подчиняться хозяйке. Если бы она попыталась сделать шаг в сторону, непременно рухнула бы, подобно мешку с мукой. — Братство всегда доводит контракты до конца, — собственный голос напомнил ей скрип двемерского механизма. — Ты притворяешься или действительно не понимаешь? Эта война будет гораздо ужасней предыдущей. — Джим, — Рена попыталась освободить руку, но его хватка была подобна тискам. — Тебя там не было. Ты не видела тот кошмар, что видел я. Кризис Обливиона был репетицией перед тем, что творилось на сражениях. Я не позволю тебе разрушить все. У меня сын. Рена краем глаза подметила, как сжался кулак на свободной руке, как вздымалась его грудная клетка и как часто пульсировала артерия на его виске. — Джим, — взмолилась убийца, — не заставляй меня. — она не окончила, потому что не знала, что сказать. «Не заставляй меня применять силу»? «Не заставляй меня чувствовать себя виноватой»? — Пообещай, что вы оставите его в покое. Пообещай, — он наклонился к её лицу и шептал, обдавая лицо паром, — что не подвергнешь мою семью опасности. — Не могу. Пожар потух. Запоздало пришедшее осознание того, что на ближайшие десятки метров кроме них в лесу ни души, заставило убийцу помимо своей воли положить ладонь на рукоятку кинжала. С непередаваемым выражением лица Джим проследил за её движением. Рена размяла кисть, сделала шаг назад. Легкие сдавило, а горло охватил спазм. Казалось, стоит ему попросить ещё раз, она сдастся, только бы унять распирающую изнутри боль. — Двести лет я жила одним Братством, — голос жалко дрогнул, — это все, что у меня есть. Извини. — А как же я? В глазах предательски защипало, и Рена не смогла удержать всхлип. Она молилась, чтобы Ситис послал какую-нибудь неожиданность вроде снежного тролля или плюющегося огнём дракона. Что угодно, лишь бы сразиться бок о бок, а потом забыть разговор как страшный сон. Что угодно, лишь бы Рене не пришлось отвечать. — М-да, я зря убеждал себя, что у тебя на месте сердца что-то есть. Слышащей хотелось закричать, что Джим не прав, что сердце у неё есть, что он ей — самый близкий друг. Хотелось топнуть ногой и закатить истерику, чтобы он прекратил требовать от неё невозможные вещи. Вместо этого Рена один раз открыла и закрыла рот в безуспешной попытке выдавить из себя хоть толику из бурлящих внутри чувств. Она осталась стоять, когда он ушёл.

***

Рена и сама не поняла, как очутилась в своей комнате и как перед ней оказались разбросанные на кровати предметы первой необходимости. Она бездумно перекладывала с места на место зелья, отмычки и бинты, перекатывала в руках мешок с деньгами, кидала внутрь и доставала из сумки одежду, чтобы вновь в сомнениях разложить все на кровати и озабоченно созерцать хаос вокруг себя. «Я зря убеждал себя». Тщетно Рена пыталась справиться с мурашками и совершенно непривычным ужасом, стынущим в крови, когда она повторяла про себя эту фразу. Если ему приходилось себя убеждать, какие мысли обычно приходили ему на ум при встрече? Вампирша вздохнула и потёрла глаза. Мысли о друге отвлекали от более важных вещей. «Нужно будет одолжить у Назира коня. Если слух о Тенегриве дошёл даже до Джима, путешествовать на нем пока опасно. Цицерона все же стоит взять с собой, если со мной что-нибудь произойдёт, Лашанс может успеть приказать ему завершить контракт». Рена пересчитала зелья невидимости и пришла к выводу, что их количества вполне достаточно. Стрелы ей нужны не были. Клинок наточен идеально, как и всегда. Совершенно точно нужно будет докупить алкоголь и бинты. «И пару бутылок скумы, чтобы не было так хреново». Ситуация с Джимом представала на первый взгляд печальней некуда, но неожиданностью отнюдь не была. Слышащая соврала бы себе, если бы сказала, что не готовила себя к подобному. У убийц не может быть друзей, только если они не внутри Семьи. «Расслабилась, — разозлилась на себя Рена, — раз за разом одно и то же. Идиотка». Рена пыталась не привязываться к другим, и никто не был обязан предупреждать, что исключений быть не должно. Уход Джима — лучшее, что могло с ним случиться. Он боится войны, но он предупреждён. Если это и правда произойдёт, у него будет время сбежать. Если только ему не помешают дурацкие принципы. «И Филин, — сердце болезненно сжалось, — если Филин не умрет». Где-то на закоулках разума промелькнуло облегчение: если с эльфом что-нибудь произойдёт, Джим её почти наверняка убьёт. Ей недолго придётся ходить с чувством вины. За мыслями боль была почти незаметна, но Рена не давала мнимому благополучию себя обмануть. Пара дней в седле, заплыв до корабля, и задача доковылять до каюты императора через охрану будет уже совсем нешуточной. Было бы совершенно логично и гораздо более надёжно послать Цицерона или даже Назира, но… Но то, что так хотела почувствовать Слышащая всего пару часов назад, дало знать о себе в весьма недвусмысленной форме. То была парадоксальная смесь паники и полнейшей уверенности в незыблемости приказа леденящего внутренности голоса. Императора должна убить сама Слышащая. Мозгом завладело истерическое спокойствие, словно Рена тонула, и теперь уже точно знала, что все, что ей осталось созерцать до последней минуты уже повернувшейся на исход жизни — рябь воды да склизкие водоросли, и что поделать с этим уже ничего нельзя.