Где повесить голову врага

Хранитель жалко ёжился, тщетно пытаясь укрыть раскрасневшееся лицо от ветра и снега. Тенегрив под ним беспокойно топтался на месте и мотал головой. Хотел бы Люсьен видеть лицо конюха, которому приказали присматривать за жеребцом, исчезнувшего из стойла сразу же после заточения. Мужику, скорее всего, влетит, притом незаслуженно, ведь попытайся он задержать коня, ничего бы из этого не вышло. Тенегрив бесплотен и одновременно материален, словно Пустота; он и есть Пустота, как и сам Люсьен. Странно было осознавать, что лошадь по своему существу была к нему куда ближе, чем любое другое создание. Цицерон тихо выругался, стянул перчатки и прошептал какое-то заклинание. Едва заметная золотая пелена, характерная школе Восстановления, поползла от пальцев вверх, и через пару секунд лиловая от мороза кожа приобрела мало-мальски здоровый вид. Цицерон шмыгнул носом и сделал глоток из фляги. Лашанс попытался вспомнить, когда последний раз сам страдал от насморка или лихорадил, и не смог. Со стороны эти смертные были невероятно хрупки, когда он — совершенно неуязвим. И все же, в тот вечер проиграл именно он. У Рены испуганные глаза и окровавленные повязки. Зря она врала, что все у неё в порядке — ей поверил один лишь Цицерон. Зря она думала, что кто-то из этих остолопов поставит её выше контракта. До смены патрулей больше часа. Они пришли пораньше, чтобы обсудить тактику — бесполезная предосторожность, грозящаяся угробить подорванное здоровье сиродильского отпрыска. Уже давно решено, что в форт они попадут через канализацию. Оттуда вход в саму крепость предусмотрительно замурован уже целую вечность, но для Люсьена это — сущие мелочи. Ходить через стены было куда проще, чем убеждать упёртого лизоблюда в том, что тому себя нужно беречь.  — Туда пойду я, — при скудном освещении Убежища морщины Цицерона кажутся глубже, а выражение лица жёстче. Люсьен его не боится. — Ты сам себе это придумал? Хранитель сжимает кулаки — злится. Он злится уже целую вечность, Лашанс устал слушать, как воет беспорядок в его голове. Двухсотлетний мысленный бардак Рены был хотя бы любопытным. — Я был с ней все это время. — В соседней комнате? Уведомителю нравится издеваться над ним — его зависть такая податливая. Бедный Цицерон ненавидит их обоих, хотя и сам пугается этих мыслей. Но больше всего он боится того, что Люсьен о них узнает. В отличие от Рены, Цицерону Люсьен лгать не собирается. — Ты её убьешь. — Ты тоже, просто ты ещё об этом не подозреваешь. — Ни за что. Люсьен вспоминает, как посылал своего Душителя на нечто схожее. Она не сопротивлялась и не пыталась оспорить приказ, но он до сих пор отчётливо помнит ее взгляд, полный холодного недоверия. Она шла на ужасный риск, принимая задание, — нарушь она Догмат и поскачи к Чёрной Руке за объяснениями, Люсьен даже не стал бы ее за это убивать, ведь, окажись он предателем, своим послушанием она бы… совершенно точно так же сыграла ему на руку. Однако, тогда бы она заранее познакомилась с руководящим составом Братства и, возможно, не стала бы следовать поддельным приказам. Люсьен ухмыляется: всего немного непослушания могли бы свести планы Матье на нет. Что ж, Черная Рука сама виновата в том, что воспитывает рабов. — Темное Братство, в отличие от каждого из нас, вечно, и ты, брат мой, потом сделаешь все, чтобы его возвысить. Может, тебя даже сделают за это Слышащим. Заманчиво, да? — Люсьен с удовольствием кривит губы в усмешке, когда Цицерон вздрагивает от его слов. Он похож на него… — Ты так преданно служил своей Матери. Хранитель был нужен Матери Ночи, Люсьен это чувствовал, поэтому ни за что не мог подпустить его к страже ближе, чем того требовала их невидимая связь. Люсьен не почувствовал ничего, когда Рена верхом на коне сунула шею прямо в удавку имперцев. Он позволил ей это сделать, даже сражаясь за её жизнь, прежде чем его засосало обратно в Пустоту. Мать Ночи позволила ему защищать её, а защитить так и не дала. Люсьена почти трясло от злости. Цицерону она тоже не позволит её спасти. Даже если по воле неведомых сил Слышащая выберется из форта, она не доживет до рассвета. Свалится ли с отвесной скалы, уйдёт ли на дно моря и окажется сожранной рыбами-убийцами, собьёт ли ее телега — исход один. Колода растасована, и карта вытянута. Отдать свободу за очередного двойника императора — нечего и думать, что дорогая матушка расценит это как проявление мастерства. Цицерону придётся спланировать путешествие в Имперский дворец самому. Контракт должен быть завершён… после того, как они уладят эту неприятность. Они знают, с кем имеют дело, и в этот раз их гораздо больше. Рена смотрит на него со странным пониманием. Возможно, думает, что он обо всем знал. Но если бы он знал, он бы не позволил этому произойти. Люсьен решает биться до конца. Впервые за несколько месяцев он вернулся обратно в Пустоту. Он не скучал. Цицерон то и дело кидал мрачные взгляды на Люсьена, как будто это он был во всем виноват. Впрочем, ему и самому порой так казалось. Он смирился со своей смертью, но позволил себя обмануть в отношении Рены. Она бессмертна, но уязвима. Чёрные точки у форта пришли в движение: заканчивалась одна смена патрулей и начиналась другая. Хранитель обменялся с Люсьеном коротким кивком и спешился. Он привязал поодаль жеребца, перекинул через седло мешающийся плащ и двинулся позади призрака в обход имперской твердыни вдоль реки. Канализационная решётка была подтоплена, поэтому сломать замок вызвался Люсьен — нечего смертному возиться в ледяной воде. Замок успел проржаветь много зим назад — призрак даже не стал переводить на него отмычки. Он приподнял устройство над водой, сотворил простенькое заклинание огня — удивительно, на секунду ему показалось, что он забыл, как это делается, — и позволил языкам пламени обжечь ледяное железо. Затем от плеча, словно заправский лесоруб, замахнулся и ударил мечом по дуге. Металл, ошарашенный таким обращением, громко звякнул и раскололся. — Прошу, — Люсьен приоткрыл скрипящую дверь и пустил Хранителя вперёд. Тоннель постепенно, довольно медленно, чтобы дать Цицерону продрогнуть до костей, уходил вверх. Хранитель отчаянно сотворял все те же согревающие заклинания, но, судя по его стучащим зубам, должного эффекта они не давали. Люсьен спросил себя: если Хранитель умрет от воспаления легких, будет ли считаться, что убил его он? У них не было ни карты, ни факела. Цицерон слепо следовал за призраком, а тот, словно за ниткой, шёл по потоку рениных мыслей. Он все ещё чувствовал её, и это действовало странно успокаивающе. Слышать её было привычно. Имперская постройка напоминала таковые в Сиродиле. Возможно, она была даже ровесницей форта Фаррагут. Стены не пропускали ни звука, но Лашанс был готов поклясться, что знал, к чему ведёт каждый закуток. Темницы были в самой центральной части форта, чтобы у заключённых не было возможности сбежать. Держать врага близко — очень по-имперски. Люсьен зажмурился: он все никак не мог избавиться от этой привычки при хождении сквозь стены. О том, что он забыл про Цицерона по ту сторону, он вспомнил, уже когда всадил кинжал солдату промеж глаз. Люсьен играл нечестно: никто из караульных не ожидал угрозы в виде агрессивно настроенного привидения, чем тот без зазрения совести пользовался. Два точных удара — два трупа, которые нужно оттащить, чтобы выиграть время. Третий труп таковым стал прямо напротив её клетки. Люсьен замер на входе: он слишком часто наблюдал эту картину. Память любезно откинула его на двести лет назад. Ава, Поющий-Под-Деревом, Лара — все они — когда-то его ученики, ныне — почти забытые лица. Их троих, словно по чьей-то злой шутке, с периодичностью раз в год Уведомителю приходилось вызволять из имперского плена. Всех трёх он пережил. Люсьен вскрыл замок и устало вздохнул: они приковали отдельно каждую из частей её тела. Он взял с собой не так уж много отмычек, — и почему Пустота считает нужным давать ему только кинжал да одежду? — но все же решил попытаться. Последняя щёлкнула на последнем замке и звякнула о каменный пол. Что ж, убегать заключённой все равно пока что не придётся. — Рена, — он поднял повисшую голову и поморщился. Кожа на её лице ссохлась, кое-где треснув, и туго обтянула череп. Редкий участок не был окрашен фиолетовым, а изо рта тянулись кровавые подтеки — явно не после кормления. Люсьен аккуратно поднял верхнюю губу и убедился в своей догадке: они вырвали ей клыки и выбили пару зубов. — Рена, — он погладил её по голове, словно это могло привести её в чувство или унять боль. — Матье… — она закашлялась, — сказал, что я твоя собачка. — Сомнительный источник информации. — Я так и знала. Люсьен нахмурился. Во время пыток немудрено потерять рассудок, но, судя по удушливому запаху изо рта вампирши, то были простые галлюцинации. — Он мне ребра сломал. — Я знаю. Для желтушного дохлика Матье был слишком смекалист. Он успел изучить Чёрную Руку так хорошо, что знал, в какой последовательности они встанут в склепе, и кого ему придётся бить первым. На своих врагов он не пожалел самого концентрированного яда: от невозможности сделать даже вздох сразу умерли Белизариус и Банус, Аркуэн же тихо истекала кровью поодаль. Рена сделала пару шагов, даже попыталась ударить в ответ, и тоже упала навзничь. Люсьен не видел, как медленно разжимались ее пальцы и как выскользнул из них клинок. Но Мать Ночи видела. — Расскажи нам, как это, — предатель наступил новоиспечённому Уведомителю на рёбра, — потерять всех, кого ты любишь. Хруст костей не заставил Нечестивую Матрону поморщиться. — Мы с Матушкой хотели поменять вас местами. Хотели освежевать тебя у него на глазах. Но потом я подумал, что ему все равно. Ты ведь — его очередная собачка, глупая и преданная. Знаешь, что он взял тебя, чтобы поймать меня? — Матье визгливо рассмеялся. — Жаль, ты опоздала и не смогла насладиться зрелищем. Но теперь-то ты вовремя. Смотри, как мы убьём вашу святую шлюху. Предатель не успел занести меч. Он был умён, но не всезнающ. То, что Рена была вампиром, он так и не понял, иначе не стал бы тратить яд на людей до неё. Вампиры — хитрые твари, прирождённое лицедеи. Пустота решила дать ей шанс. — Кто тебя призвал? — Цицерон, — Люсьен рывком поднял тело солдата с пола и затащил его в клетку. — Не пытайся, — Рена устало вздохнула, — они мне что-то в глотку запихали — меня сразу выворачивает. — Уже попробовала? — Люсьен ухмыльнулся, пытаясь представить, как вампирша вцепляется в шею имперскому выродку. — Он слишком низко наклонился, — она оскалилась, с гордостью продемонстрировав пустоты на месте некоторых зубов, — так где сам Цицерон? — Он слишком громко шмыгает носом. Но могу его позвать, если хочешь, — Лашанс ожидаемо не получил ответа и сжал ее кисти, — попытайся сконцентрироваться: они что-то хотели у тебя выведать? Рена простонала не то от боли, ни то от усталости и высвободила одну руку, чтобы потереть глаза. — Расположения Убежищ, имя главы, заказчика. — Ты что-нибудь сказала? Может, в бреду? — Они умерили пыл, когда я начала терять сознание. Рена злорадно ухмыльнулась, и губы Люсьена тоже непроизвольно дрогнули. Приятно было знать, что именно его стараниями Семье достался такой крепкий экземпляр. Он сел подле заключённой и позволил ей уронить голову себе на плечо. — Только что была смена патрулей, так что у нас пара часов. Может и меньше, если я плохо тела спрятал. Долго говорить в состоянии? — Растрясешь меня, если я поплыву. Пару минут они молчали. Люсьен не мог отделаться от зудящей тревоги: как она отреагирует, когда поймёт? Стоит ли ей вообще говорить правду? — Все так глупо получилось, — Рена едва шептала, но призраку не нужно было много, чтобы ее услышать, — всегда твердила новичкам, что лучше себя убить, чем сдаться легионерам. А сама… они во мне поддерживают жизнь. Эти сукины дети два раза уже не дали мне умереть. — Какие у них на тебя планы? — Завтра должен прийти какой-то мастер допросов. После того, как он со мной наиграется, — публичная казнь. Слышащая подняла голову на призрачный профиль Люсьена и улыбнулась. — Они все так в красках расписывают, ты не представляешь, — она покачала головой, — клянусь, они не меньше нашего получают от этого удовольствие. Мы всего лишь две стороны одной монеты. — Значит, я вовремя. — Н-да. — Слышащая осторожно нащупала его ладонь. Люсьен внимательно проследил, как она, подобно ребёнку, слабо сжала его указательный палец, и впервые задался вопросом, как она его чувствует. Какой он на ощупь? Лашанс провёл пальцами свободной руки по тыльной стороне ее кисти. Кожа шершавая, а костяшки пальцев острые, сухожилия обнимают спавшиеся вены. Призрак аккуратно перевернул ее руку и представил, как пульсирует артерия на лучевой кости. Всего раз он прикасался к ней живой: в день, когда завербовал. Ему странно было осознавать, что сегодня, возможно, он прикасается к ней в последний раз. — Освобождать меня ты не будешь, да? Люсьен промолчал. Отвечать на неудобные, к тому же риторические, вопросы он никогда особенно не любил. — Ты знал? — Рена напряглась. Люсьен покачал головой, надеясь, что она это почувствует. В глазах ее мелькнуло облегчение, — так значит, я, наконец, попаду в Пустоту? Расскажи о ней. — Что бы я тебе ни рассказал, ты не поймёшь. Просто представь, что ты станешь частью чего-то… всеобъемлющего. — И они там все? Очива и остальные. А те, кого мы убили? Лашанс вздохнул. Никогда до этого у него не расспрашивали подробности его загробной жизни, так что он не знал, что говорить правильно, а что — нет. С одной стороны, Слышащая сама обо всем узнает довольно скоро, с другой — ему бы самому не слишком понравилась такая правда. Мало кого способно воодушевить знание, что после смерти ты перестаёшь существовать. Растворяешься в Ужасном Отце, подобно дождевой капле в море. Люсьен здесь по воле Пустоты, но одновременно с этим он — всего лишь ее часть. — Можно и так сказать, — Лашансу хотелось верить, что небольшая ложь не обойдётся ему слишком дорого. В конце концов, она все равно не почувствует больше, чем почувствует ее новый дом. Давно забытое чувство досады сдавило горло: Люсьену не хотелось лишать ее жизни. Ему нравилось наблюдать за ней, за ее желанием жить, за упертостью и даже глупостью. Нравилось смотреть, какой Слышащей стала его протеже. Печально было лишать Тамриэль этой занозы. Люсьен аккуратно вытащил сухой листок из ее спутанных у виска волос. Ему стало интересно, чувствовала ли Рена примерно то же самое, когда увидела его мертвым. — Мне страшно, — прошептала она. Люсьен прикрыл глаза. Ему тоже было чуточку страшно. — Знаешь, раз уж я смог тебе рассказать, зачем я здесь… может, у тебя есть выбор, — Рена вздрогнула и подняла голову. Люсьен поспешил продолжить, чтобы не давать ей ложную надежду, — ты можешь умереть и не здесь. Слышащая ухмыльнулась и покачала головой. — Не приди ты сюда, я бы ещё потешила себя надеждами. — Значит, здесь? — Здесь. — Сваливаешь на меня? — Ты это заслужил. Люсьен промолчал, про себя подумав, что она может быть права. Он аккуратно повернул ее лицо к себе и коснулся губами лба.