Календарь моей надежды

Я знала, что этот час обязательно настанет, но все равно никак не могла подготовиться ко встрече. Мои родители вернулись в Токио не просто так, и они дали мне это понять своим сообщением. Я ждала их каждую минуту, дома и на работе; дошло до того, что я стала шарахаться от телефонного или дверного звонка. Зой сердился, пытался меня успокоить, но не помогала даже его целительная ласка. Мне даже в голову не могло прийти, что родители приехали поддержать нас в это сложное время, скорее, увы, наоборот. «Я же говорила, что он тебе не пара». Я не могла забыть эти холодные слова. Слова, в которых не было и капли сострадания. Они пришли вечером, когда я уже вернулась с работы, издерганная и уставшая. На какой-то миг мне показалось, что я не пущу их в дом, но природная робость и детский страх перед строгими родителями подвели меня и сейчас — я отошла в глубь комнаты, позволяя матери, как всегда царственно медлительной и глядящей свысока, пройти в прихожую. За ней зашел и отец. Они были очень спокойны. Очень. И даже как будто равнодушны. — Здравствуй, Ами, — и прошли в гостиную, не дожидаясь приглашения. Никаких объятий и признаков всеобщей радости. Просто обращение, необходимое при встрече. А Зой для них все то же пустое место. Ни грамма человечности. Я спасовала, и только рука Зойя, опустившаяся мне на плечо, придала мне хоть какую-то твердость. Горло так свело, что не получалось даже ответить вежливостью на вежливость. Наверное, я никогда не научусь чувствовать себя рядом с ними спокойно и свободно. Повисло такое отвратительное молчание, что сбежать захотелось. — Может, вы хотите чаю? — Зой. Ну конечно. Мой луч света. Моя единственная заслонка от страха детства. Несмотря ни на что, он остался моей опорой, моим мудрым защитником против полнейшего невежества. Как странно… Его считают больным. Но среди нас, вполне себе здоровых, взрослых и дееспособных людей, он самый здравомыслящий. — Пожалуй, — мать резко сняла перчатки с изящных рук и скинула норковую накидку, оставаясь в одном узком строгом синем платье, не закрывающим разве что носки острых туфель. Отец поспешил взять накидку и подставил ей первый попавшийся стул, на который она аккуратно села, не сводя с Зойя глаз. Так смотрят на змей, сидящих за стенкой толстого террариума, но все еще вызывающих опасение и некое омерзение. Меня как током прошибло. — Разве вы хотите задержаться? — я не узнала своего звенящего голоса, словно все происходило не со мной. Я не позволю им унизить Зойя. — Я думала, вы пришли по делу. — Очень невежливо с твоей стороны, Ами, вот так вот бесцеремонно выставлять нас за дверь, — мать медленно перевела на меня глаза. Когда-то такой взгляд заставлял меня трястись от липкого страха. Именно так на меня смотрели, когда я приносила домой отметку ниже «отлично». Или когда сказала, что ухожу к Зойю. Но теперь меня так просто не запугаешь, я уже не маленькая беззащитная школьница и не позволю им внушить мне стыд и ужас. — Мы прилетели к тебе из другой страны. — Зачем? Разве нельзя было прислать мне письмо? Вы хотите, чтобы я была вам благодарна за эту поездку, но, откровенно говоря, я не вижу для нее ни одной причины, — я была рада, что Зой, возящийся на кухне, едва ли слышит мои слова. — Ами, — строго ответила мать, — мы беспокоились за тебя. Деньги, которые мы тебе присылали, приходили на счет обратно. И наш последний телефонный разговор… — она сделала неопределенный жест, словно давая понять, что всем и так известно, как мы расстались в прошлый раз. В ее тоне не было ничего говорящего о волнении. Всё ложь. Им просто хотелось увидеть, что моя жизнь с неугодным Зойем Сэйтом превратилась в мучение, но я не преподнесу им такого подарка. Они хотели увидеть свою правоту, но они не увидят ее. Даже сейчас, больной и полубеспамятный, Зой ведет себя в тысячу раз достойнее, чем мои родители. — Я очень жалею, что когда-то брала у вас деньги, они мне не нужны. Вам незачем было приезжать сюда. — Ты очень жестока, Ами, мы с матерью беспокоимся за тебя, — странно, что отец сказал хоть что-то. Обычно он во всем потакал матери и мало утруждал себя вмешательством в ее слова, безмолвно соглашаясь с ней во всем. — Чай готов, прошу к столу, — Зой зашел как раз вовремя, и я с радостью последовала за ним на кухню. Когда все уселись за стол, я не могла отделаться от мысли, насколько неестественно мы смотримся рядом. Отцу не хватало газеты, за которой он проводил большую часть времени, словно спрятавшись за стену. А мать вообще выглядела так, словно попала в другую эпоху: наша небольшая яркая кухня совсем не походила на просторную столовую, к которой она привыкла. Я видела, как мать посматривает на абсолютно спокойного Зойя, и меня сотрясала дрожь негодования. Он не зверек в зоопарке. Как она может быть такой бестактной? — Может быть, вы все-таки расскажете, по какой причине пролетели несколько тысяч километров? — не выдержала я, не отпив из своей чашки ни глотка. — Версия, что вы ужасно соскучились по дочери, меня не устраивает. — Ты действительно стала большой грубиянкой и ни капли не ценишь нашей искренней заботы, — мать неприкрыто озлобленно глянула на Зойя, который под столом сжал мою руку, но в целом выглядел очень хладнокровно. — Мы приехали помочь тебе, приехали разделить с тобой твое горе. — Горе? — я с трудом удержалась от того, чтобы не вскочить с места. — О каком горе ты говоришь?! — Вот об этом, — она ткнула в Зойя пальцем, брезгливо скривив тонкие губы. — Я предупреждала тебя, Ами, что отношения с ним не закончатся для тебя ничем хорошим. Мало того что ты совершенно отбилась от рук, так еще и вынуждена теперь тащить на себе этого инвалида. Я боялась даже глянуть на Зойя, сжавшего мою ладонь почти до острой боли. Кровь волной прилила к щекам. — Не смей так говорить о нем! Мое горе — это вы! И никто больше. Вы чуть не превратили меня в пресмыкающееся, вы никогда меня не любили. Вы всю жизнь унижали меня, но я не позволю вам причинить боль единственному человеку, который мне дорог, — я встала из-за стола, чувствуя, что еще чуть-чуть, и смогу поднять на своих родителей руку. — Уходите. Мне ничего от вас не надо. Мать тоже поднялась, за ней и отец. Она, как всегда, источала превосходство и холод, но мне уже не было страшно. — А ты запомни, — мать прямо посмотрела на Зойя, и я не успела помешать ей. — Ты ее камень на шее и всегда им останешься. Они ушли очень быстро, хлопнув на прощание дверью, и вместе с их уходом все силы покинули меня. Я уже была готова разрыдаться, но один только взгляд на Зойя задушил мои слезы на корню. Он был очень бледен и страшно молчалив, и на несколько минут мне показалось, что он превратился в камень. — Зой, мне так жаль, что ты все это слышал, — я подошла к нему и крепко обняла, чувствуя, что начинаю дрожать от сдерживаемых слез. — Теперь ты понимаешь, почему я не хотела этой встречи? Зой не ответил, он только обнял меня в ответ, глядя на меня стеклянными глазами. Горе. Инвалид. Камень на шее. Что сейчас творилось в его голове, когда он примерял на себя эти отвратительные роли? Я не могла ничего с этим сделать, ничего. В ту ночь я очень плохо спала. Я чувствовала, что Зой тоже не спит, ворочается с боку на бок, но у меня не хватало смелости заговорить с ним, поднять больную тему. Отныне я никогда не хотела видеть моих родителей. Я могла простить им боль, которую они причинили мне. Но простить боль Зойя… Никогда. Я должна вычеркнуть их из своей жизни. Навсегда.