Календарь моей надежды

Вот уже больше недели я лежала в больнице под присмотром доктора Текуни. Он намеренно не отпускал меня долечиваться домой, зная наверняка, что я буду пренебрегать собственным здоровьем и снова начну метаться от дела к делу, не жалея расшатанных нервов. Какое-то время я тревожилась об оставленной работе, позабытой квартире и неубранном бардаке, но потом поняла, что это не имеет никакого значения, когда Зой лежит в больнице. Его состояние пришло в относительную норму, и мне как-то даже разрешили навестить его в сопровождении медсестры, но это был первый и последний раз, когда я приходила к нему в палату. Прошло дня четыре, как я поступила в больницу в качестве пациентки. Я послушно пила таблетки, ела завтраки и обеды и, казалось, больше не вызывала опасений докторов. Нервное напряжение обернулось для меня срывом, но молодой организм справился и с этим, и доктор Текуни решил наградить меня за исполнительность и дать навестить Зойя. Мне было и страшно, и радостно, ведь мой Зой должен был вот-вот оказаться совсем рядом, и я смогу прикоснуться к нему и, может быть, даже поцеловать. Все это время, находясь под действием успокоительных, я все равно думала о причине моего недуга, все равно с маниакальностью мазохиста мечтала оказаться рядом с Зойем и забрать хоть часть его страданий. И пусть то, что я увижу, наверняка причинит мне боль, я готова была пить втрое больше таблеток, есть впятеро больше противных порций овсянки, лишь бы мои надзиратели-медсестры посчитали, что я могу прийти к Зойю. Я боялась увидеть его снова беспомощным, но еще больше боялась не увидеть вовсе. Когда я зашла в его палату, он даже не повернул ко мне головы, хотя не спал, а листал какой-то журнал, и на какое-то мгновение мне показалось, что я фантом и кроме меня никто не может увидеть мое тело. Я даже замерла на пороге, сраженная какой-то робостью, но медсестра успокаивающе и ободряюще положила ладонь мне на плечо: — Не волнуйтесь. Я медленно прошла к его кровати и села на стул, угодливо стоящий неподалеку, но Зой по-прежнему не обращал на меня никакого внимания. Видимо заметив мое отчаяние, медсестра вновь пришла мне на помощь: — Здравствуйте, мистер Сэйт! — преувеличенно бодрым голосом сказала она, приветливо улыбаясь моему бывшему жениху, недоуменно оторвавшему взгляд от журнала. — Как вы себя чувствуете? А у вас сегодня гость. Посмотрите, кто к вам пришел! Зой наконец посмотрел на меня, и мне сразу стало ясно, что я не вызываю у него абсолютно никаких эмоций или воспоминаний. Он глядел с каким-то отрешенным интересом, словно стараясь понять, зачем я нарушила его уединение, и от этого бездумного взгляда мне захотелось сжаться на своем стуле. Но я не могла. Не сейчас, когда я видела Зойя всего пару минут и мне нужно быть максимально сдержанной и сильной, чтобы показать медсестре, что со мной все хорошо и я могу остаться. Проглотив ком в горле, я постаралась улыбнуться, но поняла, что у меня ничего не получилось. — Мистер Сэйт, ты узнаешь эту девушку? Да это же мисс Ами! — искусственно улыбаясь, поправила подушку Зойю медсестра и отошла в сторону. — Сейчас мисс Ами подойдет к тебе и поздоровается. Ты же не против? От моего прошлого Зойя не осталось ровным счетом ничего, лишь внешняя оболочка. Выражение его лица, взгляд, скудная мимика были чужими и далекими, словно это был совершенно посторонний человек. Ощущение обмана, того, что настоящего Зойя от меня где-то скрывают, видимо, и не давали мне расплакаться или впасть в очередную истерику. Я словно навещала неизвестного мужчину, которого мне, безусловно, жаль. Но это не может быть мой Зой. Не может. Я уже испытывала подобные чувства однажды, но если несколько месяцев назад я была на грани рассудка от отчаяния, то теперь я просто не могла понять, что это за человек рядом со мной. Казалось, моя психика просто щадила меня от очередного удара. — Здравствуй, Зой, — я встала со стула, подошла к его койке и медленно взяла его руку в свою. Тонкая кожа казалась пергаментной, и я словно впервые прикасалась к ней. Зой не ответил и не улыбнулся, но руки не отнял и продолжал странно смотреть мне в глаза. Раньше мне казалось, что я хочу сказать ему так много, что мне не хватит и вечности излить все чувства, все мысли, чтобы передать хоть каплю моего раскаяния и любви — но нет. В душе все странно отмерло, и только сосущая тоска заполняла душу и сознание. Быть может, таблетки оказались слишком сильными, быть может, я слишком долго ждала этой минуты, но я как будто выгорела изнутри и не могла дать Зойю ничего, кроме отстраненной жалости. Мне по-прежнему хотелось укрыть его от всех невзгод, но странное бессилие все сжало внутри в один тугой узел. — Поправляйся, Зой. Прости, что я не смогла уберечь тебя, — я кивнула медсестре, и мы вышли, оставив Зойя в одиночестве, в котором ему, наверное, даже уютнее. Странно, но я очень хотела уйти. Оказавшись в своей палате, я легла в кровать и неожиданно крепко заснула.

***

Видимо, врачи посчитали, что мне больше не стоит навещать Зойя: в тот же вечер доктор Текуни сказал о временном прекращении посещений, потому что я еще не готова к «столь серьезным эмоциональным нагрузкам». Наверное, он прав. Несмотря на внешнее спокойствие, вид безучастного Зойя не смог не повлиять на меня отрицательно; отчасти даже пропало желание выздоравливать. Раньше была цель — увидеть Зойя, быть с ним рядом, вытащить из больницы и вернуть в привычную среду. Сейчас не осталось ничего, и все вокруг казалось безнадежным. Зачем страдать, изводить себя, если ничего не поменяется? Мой Зой, возможно, никогда не узнает меня, не произнесет ни одного слова, не сделает ни одного сознательного действия, так зачем же убивать себя чувством вины? Я гнала от себя эти мысли, но они все равно возвращались, и я снова и снова боролась сама с собой, пытаясь доказать, что я обязана вытащить Зойя. Кто, если не я? Кто еще спасет его от себя самого? Кто спасет нас, наши мечты и нашу любовь? Он бы никогда не сдался, никогда. Так какое имею право сдаться я? Я повторяла эти слова, как молитву, и они придавали мне сил, помогая сопротивляться приступам беспомощности. Я всегда должна помнить, кто мы с Зойем друг для друга, ведь даже в его болезни мы умели быть счастливыми. И пусть надеяться в одиночку сложнее всего, я не могла сдаться. Пускай он не помнит, кто я, пускай не помнит свою мечту сделать меня своей женой. Пускай. Но я-то помню. И никогда не смогу забыть, кто вытащил меня из-под гнета родителей, кто сделал мою жизнь яркой и надежной, кто помог мне понять, что я могу быть любимой и счастливой. Да, тот человек, которого мне назвали как Зойя Сэйта, показался мне невозможно чужим, но никто лучше меня не знает, насколько на самом деле он близкий. Доктор Текуни не стал давать мне никаких обещаний, но и не лишил надежды, а это значило, что шанс есть — пусть небольшой, пусть призрачный, но есть, и я не сдамся, я буду верить и бороться. Стараясь отбросить пессимистичные мысли прочь, каждый новый день я начинала с мысли, что не имею права трусить и опускать руки, и гадкая овсянка и таблетки переставали быть такими уж ужасными. Передо мной стояла цель, может быть, самая важная цель моей жизни, суть моего предназначения на земле, и я обязана к ней идти, какие бы преграды мне ни встречались. Я должна спасти Зойя Сэйта.

***

В последний день сентября меня наконец-то выписали из больницы, но доктор пригрозил мне, что все равно узнает, если я стану загонять себя. Я клятвенно обещала беречь здоровье, не перетруждаться и почаще выходить на свежий воздух, но мои обещания звучали как-то вымученно и не слишком убедительно, и это чувство апатии не вылечить микстурами. Мне нужно снова пережить сложный для меня момент, вот и все. Панацеи нет. Уставшая, но сосредоточенная на своей миссии, я возвращалась домой, чтобы по крупицам вернуть свой разрушившийся мир заново.