Календарь моей надежды

Мне не спалось, хоть плачь. Зой уснул, отвернувшись к стенке, а я никак не могла сомкнуть глаза. Тогда я тихонько выскользнула из постели и ушла в кухню, которая находилась дальше всего от нашей спальни. Я включила свет, достала баночку черничного йогурта и уселась на стул, подобрав коленки к подбородку. Взгляд непроизвольно скользнул по крашеной стене, на которой были развешены фотографии. У нас всегда их было много. Особенно, конечно, мне нравился наш совместный портрет, где я стояла с Зойем, прижавшись к нему спиной, а он любовно обнимал меня, и наши улыбки были такими… такими, какими не были уже, наверное, сотню лет! В тот день Зой предложил мне стать его женой… Конечно, он не мог это сделать, как в любовных романах и фильмах, не было никаких там букетов роз и клятв в вечной верности, произнесенных на коленях. И даже колечко я не нашла на дне бокала с шампанским… Он просто попросил меня всегда готовить ему вкусные супчики, убирать нашу квартиру и возиться с нашими карапузами! И вручил букет нарциссов, только что выдранных из клумбы прямо у меня на глазах! Конечно, все это было произнесено полушутливым тоном и с самой лукавой улыбкой, только вот я-то знала, как Зой серьезен… Разве я могла сказать «нет»? Да я запрыгала от счастья, повиснув у Сэйта на шее! И фотография сохранила в себе отпечаток этого восторга, наш блеск глаз и нежность. Я даже не заметила, что тихо смеюсь, погрузившись в воспоминания. То, что было раньше, казалось теперь таким сумасбродным и беззаботным! И Зой был такой зажигалкой, солнечным лучом, настоящим романтиком, хотя никогда не пускался в банальности, даже организовывая совместный ужин или покупая цветы. Он все умел преподнести как праздник. Интересно, что бы сказал сейчас мой, прошлый Зой, видя меня одну в пустой кухне в этой глупой бесформенной пижаме, висящей на мне балахоном? Что бы он сказал на мои впалые щеки и безрадостные глаза? При этой мысли я улыбнулась, но на этот раз грустно. Потому что поводов для счастья как-то не находилось. Пора привыкать, я сотню раз себе это говорила. Теперь Зой действительно наивный ребенок, он не притворяется и не шутит. Он и вправду такой. Раньше в нем был твердый мужской стержень, настоящее чувство собственничества и вполне понятные взрослые желания. Теперь их нет, теперь я его опора, его добровольная сиделка. И теперь я не верила, когда люди говорили, что рады были бы просто быть с любимым рядом. Господи, если бы я раньше не знала его настоящей любви, его страсти и нежности, конечно, я была бы сейчас на седьмом небе от счастья, просто держа его за руку, ощущая его доверие ко мне! Но я изведала гораздо большее, и теперь все остальное казалось мне просто крошкой старых чувств. Я понимала, я неблагодарная. Просто грусть не отпускала. Я подошла к окну и распахнула его. В лицо ударил холодный ветер и всколыхнул тюль. Я мигом покрылась мурашками, но было как-то все равно. Я сняла фотографию со стены и еще раз посмотрела на наши счастливые лица. На лицо моего Зойя, которого больше нет… И отпустила фотографию, которая лишь мелькнула в темноте и исчезла. Зачем я это сделала, зачем уничтожила? Только в голове беспрестанно звучало: «Смирись, смирись, смирись… Его больше нет, есть другой…» Я закрыла окно, спрятала рамку, ощущая себя каким-то вандалом, а потом вернулась в свою холодную постель. Зой по-прежнему спал, откинув одеяло, и я накрыла его, оставляя краешек и для себя. Наверное, надо купить еще одно, чтобы обоим хватало. Я надела носки, чтобы не мерзли ноги, и скрючилась на своей половине кровати. Скоро станет светло, нужно спать. Нужно спать.

***

Мы сидели напротив друг друга и по-дружески разговаривали. Зой не заметил, что на стене не хватает нашей фотографии, и я пыталась убедить себя, что должна чувствовать по этому поводу облегчение, а не щемящую тоску. Надо стать ему хорошим другом, любить — слишком больно. Друг пригодится ему всегда. А я? А что я? Время способно убивать многое. Оно вряд ли до конца уничтожит мои чувства, но вполне способно научить меня быть с Зойем и при этом не навязываться ему и не пугать. — Сходим куда-нибудь? — несмотря на свое решение, я не собиралась отчуждаться от него, прогулка — вполне невинное занятие. — Пойдем, — охотно согласился Зой, уминая завтрак. — Люблю, когда у тебя выходные. Меня скоро мутить станет от этих стен. — Я попрошу Тави больше гулять с тобой, — кивнула я, теперь начиная убеждать себя, что не должна ревновать по этому поводу. — Сходите с ней куда-нибудь, отдохните от квартиры. — Тогда я позвоню ей сейчас, а ты можешь заниматься своей работой, если хочешь, — сказал Зой, поднимаясь со стула и направляясь к телефону. А у меня все внутри свело. Я позвала его с собой, а он пошел звонить Тави. Неужели он не понимает таких простых вещей? Не понимает, что делает мне очень больно? Конечно, я и сама решила… разучиться любить его как мужчину, но когда ты видишь, что любимый человек от этого ничего не теряет, просто жить не хочется. Я ничего не сказала, когда приехала несколько растерянная и удивленная Тави, когда они ушли, оставив меня в одиночестве… Я не сказала ничего. Я даже постаралась улыбнуться ему на прощание, не понимая, как еще несколько дней назад этот человек мог приревновать меня к другому мужчине. Может, мне все показалось? Может, не было за этим ничего, лишь ребяческое собственничество? Я ушла в спальню, разделась и снова юркнула в бесформенную пижаму. И мне приснилось далекое одинокое детство, когда рядом никого не было, лишь за стеной наигрывал патефон отца, а за окнами мелькали страшные черные тени… И я боялась темноты. Боялась, что она никогда не кончится.

***

Ближе к вечеру, когда Зой, веселый и румяный, вернулся домой, позвонил доктор и сообщил результаты обследования. Собственно, ничего нового он мне не сказал. Состояние Сэйта оставалось стабильным и не двигалось ни в какую сторону. Я вяло поблагодарила его и снова легла в кровать, меня знобило и мутило. Все было черным рябящим пятном, успокоительное не помогало. И я проклинала себя за то, что выкинула свою заветную фотографию, а не оставила себе хотя бы ради утешения, чтобы смотреть на нее и вспоминать свое самое лучшее время. Я боялась одиночества в прошлом и будущем. А теперь, слыша, как напевает за стенкой Зой, понимала: это будущее уже наступило. И оно стало настоящим.