Календарь моей надежды

Когда Зой зашел в спальню, я еще не спала, хотя было за полночь. Мне было так страшно снова сорваться перед ним, открыть, что я опять плачу, расстроить своим глупым и слабым поведением. Закусив краешек одеяла, я сжалась, мечтая, чтобы Сэйт лег на свою половину кровати и отвернулся к стене. И одновременно хотелось завопить во все горло не своим голосом, разрушить уже эту фальшь, чем бы это все ни закончилось! Закричать, что мне больно, что я тоже умею чувствовать, мне страшно и одиноко! Ну неужели меня не услышат? Неужели всем действительно плевать на меня? Сколько уже можно притворяться, строить из себя сильного человека? Мне вдруг стало до такой степени все равно, что подумает обо мне Зой, что я приподняла голову от подушки и все-таки как-то жалко сказала: — Зой… Обними меня, пожалуйста. Сэйт заворочался на своем месте и повернулся ко мне: — Что? — я видела в темноте, как он тоже приподнялся. Мне стало до боли жаль себя, до острой щекотки в горле. — Обними меня. Хоть чуть-чуть. Подожди хотя бы до того, как я усну. И тогда снова отодвинешься. Он что-то пробормотал и неловко приобнял меня за плечи, а я взяла его обеими руками за теплую ладонь. Волны липкого страха начали отступать, но только не чувство глубокого одиночества. — Спасибо, что жалеешь. Он не ответил, и мне снова постыдно захотелось расплакаться, выплеснуть уже все, что накопилось за столько времени. Но на это уже, казалось, не было сил. Да и к чему мои слезы? Зачем снова напрашиваться на жалость? Только вот молчать тоже уже не получалось. — Ты спишь? — Нет, — кратко, спокойно. — Я должна тебе кое-что сказать, — не знаю, как я решилась на подобный разговор именно сейчас, в такое неподходящее время. Сделав над собой титаническое усилие, я отодвинулась от него и сжала пальцами одеяло. Снова повеяло нестерпимым холодом. — Зой… Я… Прости меня. Прости за все страдания, что я невольно приносила тебе, — голос хриплый, чужой. — Поверь, я ни за что не хотела бы причинять тебе столько боли. Я просто не могла смириться, что ты меня уже не любишь. Не перебивай, послушай, — я мягко толкнула его в плечо, когда он стал подниматься, — я обещаю, что никуда не уйду, не брошу. Но я правда все поняла. Конечно, я дорогой тебе человек, мы столько лет были вместе, тебе не хочется расставаться со мной. Я уверена, что ты любил меня. — Я люблю и сейчас, — робко вставил он. — Любишь. Но не так. Ты ведь тоже это знаешь, да? А я все мучила тебя, требовала сверх меры, никак не могла понять это, принять. Знаешь, мне так страшно… Меня так мало любили в этой жизни. И потерять твою любовь было самой жуткой карой, — я отвернулась от него, не в силах больше смотреть в его сторону. — Но не бойся, я больше не буду изводить тебя. Я буду твоим другом. Я всегда буду рядом. Я обязательно… научусь это делать. Помнишь, — я вдруг хохотнула, но это больше походило на рыдание, — как мы мечтали пожениться? Завести детей? Мальчика и девочку. Таких же рыженьких, как и ты. У тебя обязательно будут дети, — я поняла, что все-таки сорвалась, заплакала, и от этого стала говорить торопливее, отрывистее и громче, — я буду любить их, будто своих. Ты обязательно еще повстречаешь женщину, которая станет для тебя всем. И я тоже полюблю ее как сестру. Я ни о чем не жалею и всегда буду любить тебя. Позволь мне быть с тобой хотя бы сейчас… Мне так страшно остаться одной, — и я тут же обняла его, прижалась всем телом к нему, дрожащему, будто он мог исчезнуть в это же мгновение, раствориться, покинуть. — Я не могу вот так… сразу… стать другом. Пожалей меня еще чуть-чуть, потерпи. Я сумею. А пока… Мне так больно без тебя. Я почувствовала, что он тоже плачет, но я должна была это сказать. Рано или поздно. Мой милый, добрый Зой не обидит меня сейчас, не оттолкнет. Ему тоже больно, но… Он же знает, что я права. И, наверное, именно поэтому так горько плачет сейчас, будто маленький мальчик, гладит меня по голове и сжимает в руках. Я никогда еще не испытывала таких мук. Я словно прощалась с ним сейчас, прощалась со всеми своими мечтами о дружной семье, с надеждой быть любимой. Пока он позволит быть рядом, я не отступлюсь. Но веры больше нет. Нет… И снова Ами Мицуно одна. Нелюбимая дочка, бывшая невеста. Несостоявшаяся мать и жена. — Не плачь, мой милый, пожалуйста, — я умоляюще вытерла его сырое лицо ладонями, и он уткнулся мне носом в плечо, не выпуская меня из рук. — Не бойся, все будет как прежде. Нет, лучше. Ты будешь свободным и обязательно счастливым. — Мы так мечтали… — горестно вздохнул он. — Твои мечты обязательно сбудутся, — убежденно, ласково перебила его я. — Не со мной, но… У тебя все будет хорошо. — А у тебя? Будет у тебя все хорошо? Сбудутся ли твои мечты? — Если ты будешь счастлив, мне уже нечего будет желать, — я горько лукавила, но не могла же сказать, что вся моя жизнь сейчас и отныне ломается пополам. И радости уже не быть. — Давай… Давай будем счастливы вместе, я хочу быть счастлив с тобой! — он снова кинулся меня обнимать. — Ну, маленькая… Хорошая моя, родная. — Я пугаю тебя. — И я тебя пугаю. Но разве мы перед этим остановимся? Я знаю, я очень болен. Ты не говоришь мне этого, но я еще не выжил из ума, — в его голосе появилась горечь. — Но это не значит, что я не понимаю, не чувствую… «Ох, как много ты не знаешь!» — с отчаянием подумала я, но, конечно, промолчала. — Ты ведь меня любишь, Ми? Любишь? — с какой-то странной надеждой спросил он, тихонько откидывая меня на подушки. — Люблю. Ты же знаешь, как люблю. Он погладил меня по голове, лег рядом. — Мы ведь единственные родные друг у друга. Нам нужно быть вместе. И мы будем. Ми… Я тоже тебя люблю. И я тоже научусь… быть другим. Я обняла его крепко-крепко, поцеловала легко в губы. Делать это было почти не страшно. Быть может, я снова совершала какую-то непоправимую ошибку. Но совершить ее было гораздо слаще, чем пойти по пути, который я считала правильным.