Элиза. История Исцеления

       — Иоганн Георг Фауст?! — раздался грозный голос, усиленный эхом пустого коридора в несколько раз. За ним последовали быстрые приближающиеся шаги. — Что ты делаешь в этом крыле?       Мальчик вцепился в книжку своими маленькими пухлыми пальчиками с такой силой, что даже костяшки пальцев побелели. А от его лица, частично скрытого полосатым колючим шарфом, отхлынула краска. Отец всегда запрещал подходить к палатам больным и вообще как-то контактировать с ними. Ему совсем не хотелось, чтобы Фауст-младший подхватил какую-нибудь серьезную болезнь, да ещё в столь раннем возрасте. Не потому, что ему была жалко медикаментов или своего времени на его лечение, совсем нет. Просто, кому захочется чтобы его дитя чахло прямо на глазах у родителей? Правильно — никому.        — Я… я просто… я хотел… — запинаясь, пытался выговорить причину его нахождения в запретной для него зоне. Но под страхом нереальности того, что произошло, и под грозным взглядом чёрных глаз отца, сделать этого мальчику не удалось. Собственно, как и любому провинившемуся сотруднику клиники, когда он требовал с них ответа и буравил взглядом, недовольно сдвинув свою густые седые брови. И, хоть он ещё достаточно молод, его некогда прекрасные белокурые волосы присыпало сединой.       Закинув на шею стетоскоп, которым только что пользовался для прослушивания легких пациента, мужчина остановился подле мальчика. Из-за его высокого роста, не меньше двух метров уж точно, Иоганну приходиться высоко задирать голову, чувствуя при этом себя совсем ничтожно маленьким. А Фауст VII не мигая взирал на него, требуя вразумительного ответа.       Шумно сглотнув, мальчик уже собирался открыть рот и что-то произнести, но вдруг дверь в палату, у которой они по-прежнему стояли, распахнулась. Оттуда вышла та самая медсестра, что несколько минут назад задернула шторы на окне этой самой палаты. Часть лица женщины скрывала марлевая повязка, над которой недовольно блестела пара глаз. Но стоило ей заметить присутствующих, складка меж её бровями разгладилась и взгляд смягчился. Она всегда старалась выслужиться перед главврачом, преследуя какие-то свои цели. И в чём они заключались — для мальчика оставалось тайной, которую ему не раскрыть ещё добрых пару лет.        — О, а я как раз собиралась к вам идти. Принесли кое-какие документы, которые вам необходимо просмотреть и подписать. А ещё…        — Гретта, давай для начала мы все пройдем в мой кабинет и там ты все объяснишь, — довольно резко оборвал речь женщины Фауст VII, заставив её оторопеть. Но она быстро взяла себя в руки, интенсивно закивав в ответ.       В полном молчании все трое направились прямо по коридору, направляясь в сторону лестницы на первый этаж. И стоило им только пройти мимо неё, направляясь в другую часть здания, как медсестра вновь обрела былую смелость и попробовала снова завести разговор. На этот раз Фауст VII был не столь резок, хотя недовольство по-прежнему слышалось в его голосе. Но все, кто давно знает его, привыкли, что это считается обычным его настроением.       Мальчик воспользовался этой ситуацией, потихоньку замедляя шаг и отдаляясь от взрослых все дальше. Когда они завернули за угол, он развернулся на 180 градусов и со всех сил рванул обратно. На этот раз на пути ему никто не попался, и он благополучно, ни в кого не врезавшись, добрался до палаты с 7-м номером. Разве что в этот раз он не стал медлить, напрашиваясь пока заметят его пропажу, он сжал крохотную ручку в кулак и постучал в дверь.       Сердце отбивало бешеный ритм, отдаваясь гулом в ушах и почти лишая возможности различать звуки. Но он мгновенно услышал нежный девичий голосок, что разрешил ему войти.       Взявшись за обычную стационарную ручку из железа, маленький Фауст потянул дверь на себя и просочился в комнату. В мгновение ока он словно очутился в совершенно другом месте, а не в одной из палат больницы его отца. Яркий солнечный свет затопил комнату через вновь распахнутые шторы, заставив мальчика зажмуриться от неожиданности. В воздухе стоял запах цветов, а далеко не медикаментов, как это обычно бывает.       Потерев глаза ладошкой, Иоганн водрузил обратно на нос очки и все вокруг приобрело очертания. Обычные бледно-желтые стены, плитчатый пол, невысокая тумбочка, уставленная цветами, да кровать со спинкой из прутьев. Ничего необычного в обстановке — не считая море растений, что украшали палату и явно вызывали недовольство медсестер, — все, как обычно бывает в палатах. Даже пациент, уныло сидевший на кровати и потерянным взглядом взирая на вошедшего. Но в этот раз все иначе. Маленькая фигурка держит спину прямо, и даже с вызовом. А большие миндалевидные глаза, несмотря на то что лучились дружелюбием и теплотой, пригвоздили мальчика к месту и он не посмел сделать больше и шагу.        — О, это ты. Привет! — спрыгнув с кровати, девочка быстрым шагом, шаркая подошвой тапочек по полу, пересекла комнату и остановилась в метре от мальчика. — Я Элиза. А как тебя звать?        — Фа… я Фа… я Иоганн Фауст, — задыхаясь от недостатка воздуха (оказалось, что все это время он даже не дышал), кое-как выдавил из себя сын главврача, краснея на манер спелого помидора.       Его новая знакомая оказалась выше его ростом почти на целую голову, так что ему приходилось смотреть на неё снизу вверх, отчего он чувствовал себя совсем неловко. Кроме-того он только сейчас, с такого близкого расстояния заметил темные синяки под глазами девочки, словно она не спит вот уже несколько суток.        — Я очень рада с тобой познакомиться, Иоганн. У меня тут не так уж и много посетителей, тем более моего возраста. Так что… ты проходи, не стесняйся.       Девочка говорила приятным, мелодичным голосом, но при этом как-то странно растягивая слова.       И вот, спустя несколько трудных минут после нового знакомства, дети вдвоем устроились на больничной кровати Элизы и непрерывно разговаривали, разговаривали, разговаривали… О чём же они говорили? Да о всём подряд: обсуждали погоду, скучая по летнему теплу; делились своими любимыми занятиями и увлечениями, а особенно о растениях. Этот разговор они бы, возможно, никогда бы не закончили. Часы бы продолжили свой ход, но для них время бы остановилось. За окном восходило бы солнце и давало утру полное право сменить ночь, заглядывало бы к людям в окна и призывало бы к пробуждению. Люди бы продолжали суетиться, спешить по делам. И так день за днём, год за годом, пока не превратиться в одну сплошную полосу вечности.       Ключевое слово «возможно». Ах, сколько же судеб и мечтаний оно поломало. Не счесть!       И не смогло оно обойти двух новых друзей, когда дверь палаты без стука отварилась и на пороге стоял разгневанный Фауст-старший. Он терпеть не мог неповиновения, а уж тем более от родного сына, который ещё пешком под стол может ходить. Ведь он, Фауст VII, пока ещё является главой семьи. Что же тогда будет, когда он вырастет и сможет вставить свое слово поперек слова отца?        — П-папа? — Иоганн снова начал заикаться и всем телом сжался, стараясь стать ещё меньше и спрятаться от взора отца. Но, как и в прошлый раз, ему этого не удалось.        — Я же кажется запрещал тебе входить в палаты к пациентам, — мужчина крепко сжимал ручку двери, что свидетельствовало о едва сдерживаемых чувствах, что так и просятся выплеснуться наружу. При этом он молча, почти с бесстрастным выражением лица наблюдал за сыном, который очень осторожно, словно ступая по иглам, спустился с кровати и прошествовал к выходу из палаты. И когда он уже Фауст-старший был готов закрыть дверь, Элиза подала голос:        — Большое спасибо, что ты зашел, Иоганн. Надеюсь, что мы ещё увидимся.       До того, как перед его носом выросла белоснежная дверь, мальчик глянул на лицо Элизы. В её глазах было столько боли и надежды, каких не приходилось раньше видеть Иоганну.       В этот момент что-то у него внутри, глубоко в душе мальчика что-то перевернулось. Словно кто-то вдруг щелкнул выключателем и он озарил всё в округе, открывая самые неизведанные черты в характере мальчика. И это придало ему силу, дало цель, к которой он будет стремиться во что бы то ни стало.