Элиза. История Исцеления

      Осень плавно отступала, сменяя своё пёстрое оранжевое покрывало белоснежным, так и искрящемся на солнце. Кстати о солнце: оно стало появляться гораздо чаще, лишь неохотно покидая небосвод на ночь, а после вновь радовало жителей Либена своими яркими, но уже не греющими лучами; Снежинки неторопливо плыли в воздухе, выполняя множество виражей, прежде чем коснуться земли. И пускай они поначалу не производят эффекта, но за пару дней и те немногочисленные часы, когда блекло-серые тучи заполоняли небо и устраивали «замороженный дождь», успели вырасти сугробы. А это означало, что каждый второй ребёнок деревушки после занятий в школе не направиться домой выполнять нудные каждодневные хлопоты, а будет резвиться на улице до темноты, или же пока кто-то из старших не утащит их за уши.       Иоганн пока ещё не учился в школе, но у него почти не было и одной свободной минутки. Весь свой день он расписывает по плану, чтобы ничего не забыть: утренние процедуры и завтрак, потом занятия в домашней библиотеке, затем помощь и обучение у отца в клинике. Обычно после обеда у него было свободно пару часов, перед похожим, но уже вечерним планом, и он вполне мог бы порезвиться на улице, слепить снеговика или просто поваляться в снегу, сделав снежного ангела. Его не останавливало то, что он всегда играл (что случалось крайне редко) в одиночестве, не имея друзей. Но сейчас у него была другая, весьма веская причина отказаться от всего этого и предаться более блаженному занятию: общению со своим первым другом, а точнее подругой. И младшего Фауста нисколько не смущало что это была девочка, да ещё и старше его на целых два года. Он чувствовал в себе тягу к этой девочке, чувствовал их душевное единство, и не представлял что будет делать, если она исчезнет из его жизни.       Протирая ладошками в очередной раз запотевшие стеклышки очков, Иоганн зашел в кабинет отца. Эта была квадратная комната, резко отличающаяся от всех остальных помещений больницы. Можно было подумать, словно ты вообще попадаешь в другое здание. А заключалось это отличие в том, что стены кабинеты были оббиты красным деревом, в то время как коридоры и палаты покрашены обычной краской светло-жёлтого или белого цвета; посредине стоял массивный стол, заваленный разными бумагами и карточками пациентов. Так же не мало документом в папках располагались на многочисленных стеллажах, стоящих вдоль двух стен и полностью закрывая их собой. Но, несмотря на всё это, кабинет был очень светлым помещением за счет огромного окна, располагавшегося на стене напротив двери. Его почти никогда не завешивали, так что в течении всего дня свет проникал через него в кабинет, а с наступлением сумерек наоборот, свет лился наружу.       Фауст-старший расположился в большом, но не очень уютном с виду, кресле-стуле, склонившись над толстой, с пожелтевшими страницами книгой и аккуратным почерком заносил в неё какие-то данные с карточки. Его взгляд лишь на несколько секунд поднялся, когда отворилась дверь, и снова погрузился в написание.        — Ты рано, сын. Я же кажется тебе говорил, что сегодня у нас важный обход и в первой половине дня ты можешь не приходить, — мужчина поставил жирную точку и закрыл книгу, отодвинув её на край стола. После этого он собрал все карточки, с которых уже перенес данные, и разложил их по разным папкам. — И Элизе тоже будет не до игр.        — Да, я помню. Но я хотел… Я подумал, что ты разрешишь и мне пойти с тобой и помочь… чем-нибудь.       Поднявшись на ноги, мужчина смерил мальчика суровым взглядом. И хотя это продлилось лишь несколько секунд, казалось, что прошла вечность, прежде чем Фауст-старший направился к ближайшему стеллажу, расставляя те самые папки по местам.        — Да и к тому же ты сам говорил что мне нужна будет практика. Так почему бы не начать её прямо сейчас? — голос маленького Иоганна значительно окреп и появилась решимость, которую он раньше никогда не проявлял в разговоре с отцом. Быть может эта перемена в характере сына и заставила Фауста-старшего изменить своё решение. А мальчик, хоть и добивался этого, был крайне удивлен. Ведь такого почти не видано, чтобы он, сам Фауст VII кому-нибудь в чем-нибудь уступал.

***

      Фауст-младший стоял подле больничной кровати девочки, подобно стражу, охраняя её покой. После изрядной порции морфия, когда боль и судороги отступили, она наконец уснула. Грудь, прикрытая теплым одеялом, мирно поднималась и опускалась. О произошедшем напоминало лишь бледность её лица, которое было того же цвета, что и подушка, на которой разметались её золотые локоны. А так же всё ещё мокрый пол возле прикроватной тумбочки, который нянечка только-только закончила мыть. Нежный цветочный аромат смешался с резким запахом чистящего средства, создавая не самую приятную смесь.       Беды ничего не предвещало. Это был самый обычный врачебный обход за исключением того маленького факта, что Фауст-младший по пятам следовал за своим отцом, словно вторая тень и внимал каждому его слову и движению. Для него это был полезный опыт, который никогда не рано начинать накапливать.       Покидая палату пожилой женщины, поступившей к ним накануне вечером с воспалением легких, мальчик хотел пожелать ей скорейшего выздоровления, но в последний момент его щёки вспыхнули пунцовым цветом и Иоганн не смог вымолвить ни слова. Так что он просто прикрыл за собой дверь и облегченно вздохнул. Скованность начала спадать по мере того, как он приближался к заветной двери с золотистой циферкой «7» в том месте, где на входных дверях помещается глазок.       Элиза же была явно удивлена, когда из-за спины главврача показалась светлая макушка, а после и округлое личико, что лишь подчеркивали очки круглой формы.        — Здравствуй, милая. Как твоё самочувствие? — монотонно, лишенным эмоция голосом спросил врач, повторяя ту же самую фразу, с которой он заходит в каждую палату. — В анализах появилось улучшение. Пусть довольно малое, но это уже прогресс.       Планшет с медицинскими документами перешёл в руки мальчика, чтобы он делал необходимые заметки, а Фауст-старший мог производить осмотр, не отвлекаясь на составление записей. При этом последний присел на постель девочки и жестом показал ей, чтобы она тоже приняла сидячее положение.        — Так… гланды в норме… зрение тоже… кхм… давление несколько повышено…       Закончив осмотр, Фауст сцепил руки в замок и положил их на колени, приняв расслабленную позу. Затем уже последовал «устный» осмотр. Девочка кратко отвечала на вопросы главврача по поводу своего самочувствия. Что-то упустить или забыть она не боялась, как это было поначалу — она уже заучила все симптомы, так что не особо теперь их пугалась.       Их разговор уже почти закончился, как в палату вошла медсестра с металлическим подносом, на котором высились горки различных таблеток и шприцов. Время было уже возле полудня и пациентам было пора принимать свои лекарства.        — Гретта, вы как раз вовремя. Я кое-что поменял в назначении юной фрой…       Договорить ему не дал грохот, с которым планшет упал на плиточный пол. Следом за этим зашуршала бумага — клапан на планшете не выдержал и отлетел, а вместе с ним по всему полу разлетелись и медицинские карточки, в которых содержались данные об анализах больных и анкеты, что обычно заполняют во время обхода.       Лицо Фауста-старшего мгновенно побагровело. Обычно это означает приступ бешеной ярости, что на людях случается крайне редко. Для этого должно случиться действительно важное, но в этот раз, вполне возможно, подобный взрыв был вызван усталостью. Мужчина вот уже несколько недель почти безвылазно работает в клинике, справляясь с наплывом больных не только с их деревни, но так же и с соседней. Это при том, что расстояние между ними почти десяток километров и у них есть свой собственный доктор, хоть и не обладающий обширными знаниями в области медицины. Последний факт возможно и служит причиной их приезда в Либен.       К горлу уже подступил жгучий комок ругательств, который с каждой секундой становилось всё труднее сдержать. И даже испуганно-удивленное выражение на лице его сына не могло остановить надвигающейся тирады. Но вот тот факт, что так же взволнованно выглядела и медсестра, глядя куда-то за спину мужчины, заставил его повременить с пылкими речами и обернуться на сто восемьдесят градусов.       Девочка сидела всё в том же положении, в котором он её и оставил, когда вошла медсестра с лекарствами. Элиза сидела в постели, прикрыв ноги тёплым одеялом. Но только её обычно всегда ровная спина согнулась, напоминая перевёрнутую буква J, и слегка сотрясалась, словно от лихорадки. Нежные лепестки её губ окрасились в алый цвет от крови, тоненькой струйкой стекающий по подбородку и собираясь в лужицу на её ладошке.       Всё происходившее дальше слилось в одно единое пятно, в котором все действовали слажено и чётко, будто только и ждали подобной ситуации. Но воздух вокруг словно так накалился, словно сейчас стоял знойный июньский день, а ни как не начало зимы. И это напряжение было вполне оправдано, ведь предстояла борьба за жизнь ребёнка. А тут на счету каждая секунда и любое промедление может очень дорого обойтись.       Иоганну же сказали отойти подальше и не путаться под ногами, а лучше и вовсе покинуть палату. Но этого он не сделал, а лишь остался стоять в сторонке с будто приросшими к полу ногами. Он впервые видел что у Элизы случился подобный приступ, а от подобного зрелища трудно остаться равнодушным.       Здесь не было часов, и мальчик не мог определить, сколько времени он так простоял. Может всего-навсего минут десять или пятнадцать, а может час и даже больше. Но, признаться, его это совсем не волновало. Иоганн готов простоять так целый день, если это потребуется.       Ход времени можно было заметить лишь по тому, что за окном начало стремительно темнеть. Но Иоганн не спешил покидать свой пост чтобы завесить шторами окна и включить в палате свет. Мальчик посчитал, что так будет комфортнее. Яркий свет не будет раздражать своими лучами веки Элизы, которые только-только перестали дрожать от ночных кошмаров. Благо на небе не было и облачка, и мягкий лунный свет не даст Иоганну находиться в полной темноте.       Стараясь ступать как можно мягче и тише, мальчик обошёл кровать с правой стороны и приблизился к Элизе. Взяв её хрупкую, бледную ручку в свою по-детски пухлую ладонь, Иоганн крепко сжал пальцы. Но этот жест привязанности не нарушил покоя спящей, а потому она не могла расслышать следующих за ним слов, но зато смогла их почувствовать:        — Я приложу все усилия, потрачу каждую минуту на поиски лекарства. Обещаю тебе, ты будешь здорова.