Куколки

Становиться частью собственного безумия — это как жечь построенную своими руками церковь, чтобы белоснежные мраморные ангелы закрывали глаза на то, что ты делаешь. Думали ли вы когда-нибудь о том, чтобы испытать на себе силу земного притяжения? Думали ли вы — когда вам всё осточертело — вскрыть вены или закинуться пару-тройкой сотен таблеток снотворного? Если вам когда-нибудь приходили в голову такие мысли, то вы меня поймёте. Ненависть к миру порождает ненависть к себе. Будь ты космонавтом, убийцей или продавцом в Макʼе, ты всё равно когда-нибудь захочешь выстрелить себе в висок. Захочешь к чертям снести себе башку и никогда, никогда больше не чувствовать этой разрывающей боли. Боли, что забирается под каждый ноготь на руке, под каждую мышцу в самые отдалённые уголки сознания. Ненависть — как рак, — распространяется с невероятно быстрой скоростью и поражает всё на своём пути, отравляя, преграждая путь дальнейшей нормальной жизни. Думали ли вы когда-нибудь повеситься или утопиться? Я досконально изучил все возможные способы самоубийства в поисках выхода. В поисках доступного исхода для себя. Для той личности, которую я так ненавидел. Я не думал, что кто-то смог бы меня спасти, и никогда не думал, что свою ненависть можно переключить на кого-то другого. Мне тогда было восемнадцать, и, как вы помните, если помните. Если помните — забудьте. Вообще не читайте это. Эти записи разрушат вашу психику, превратят её в осколки безумия, потому что это — моя жизнь. А моя жизнь уже давно не жизнь и даже не бездумное существование, — просто бег в никуда. Бег за очередной жертвой, чтобы облегчить безумную боль, пожирающую изнутри. Но тогда, в восемнадцать, всё было иначе. Волки выли в моей душе, скреблись, как кошки, хотели выпрыгнуть и убежать. Покинуть своё убежище, бросить меня, оставить совсем одного. Но я и так был один. Один с разбитой, разорванной в клочья психикой из-за Сэма. Вы знаете, я не буду напоминать о том, что было. Дальше я постоянно буду предупреждать, чтобы вы не читали это. Не надо, вам не понравится. Я был и всегда буду той темнотой, которая всегда окружает безумие. Вам этого не понять. Вот я наконец решился свести счёты с собой ненавистным. Чудовище породило тогда новое чудовище. Я стоял на краю крыши большой Нью-Йоркской высотки и думал о том, как упасть. Упаду спиной — раздробит позвоночник, не считая головы, конечно, — и все увидят кровь, которая польётся изо рта. Нет, это не красиво. Лучше падать лицом. Но тогда он него ничего не останется и меня будут хоронить в закрытом гробу… если вообще будут хоронить! Что, если моё тело не найдут? Сейчас уже ночь, и на улицах никого. Что, если собаки учуют запах мяса и утащат меня, а потом растерзают. Голодные несчастные бедняжки. Упав, я накормлю какую-нибудь стаю брошенных животных. Ну чем не хороший поступок? Возможно, первый и последний хороший поступок в жизни. В любом случае, как я ни упаду, мне, во-первых, точно не выжить — но я и не хочу. Во-вторых, все кости станут как желе. Чёрт возьми, в любом случае, упав с такой высоты — а это ни много и ни мало метров восемьдесят — никто ещё не выживал, ну, или хотя бы не был не похож на разбитую кровавую лужицу с перемолотыми костями. Единственное, что мне нравилось всегда — это представлять смерть. Не только свою, любую. Стоишь и видишь перед своими глазами, как бы умерла вон та женщина, переходящая дорогу на зелёный свет вперёд тебя? Как бы умер тот старик, что сидит у метро и просит милостыню? Его бы забили до смерти такие же попрошайки, или, может быть, он бы умер прямо на этом месте. Просто остался сидеть, и со временем стал бы покрываться своей собственной пылью, пылью от проезжающих мимо машин и проходящих мимо людей, изредка бросающих ему монетку в качестве милостыни. Он смотрел бы своим практически не видящим взглядом за этой монеткой. Как она, будто в замедленной съёмке, опускалась на дно железной кружки, стоящей у его ног. На дно пустой кружки, такой же пустой, как сердца тех, кто бросает ему по одному центу. Но некоторые души всё же не пусты — души тех, кто бросает хотя бы десятку центов или даже доллар. Эти люди, возможно, сами не богаты, но им жалко старика, просящего милостыню. Даже если у них осталось всего пара сотен до конца месяца, они всё равно бросят тебе десятник. У них чистые души. Души, не тронутые нынешним грязным распутным обществом. Конечно и богач может кинуть аж целых десять долларов — но это только потому, что меньше у него просто нет. Таких людей этот старик ненавидит больше всего. Как-то я проходил мимо такого старика. Я сел рядом и спросил его: «Как жизнь?» — он устало улыбнулся, и в этой улыбке я прочитал всё — как его бросила семья, как предали родные и выбросили на улицу, не оставив крыши над головой. Прочёл в его синяках, как над ним издеваются такие же бездомные. Прочёл в его морщинах возраст и отрешённость от жизни, а в плохо видящих глазах — катаракту безразличия. Этот старик за годы сидения возле метро стал философом. Он не был до этого кем-то значимым, возможно, обычным продавцом в магазине где-то на окраине города, а возможно, и юристом. Но этого знать наверняка я не мог, и тем более не смог спросить. На его лице я увидел все драки с бездомными за лучшее место для попрошайничества. Я увидел, что он победил во многих из них, ведь он сидел не где-нибудь на конечной в Бронксе, нет, он был именно здесь — в центре города. Он сидел, как гаргулья на большом прекрасном готическом замке. Этот старик был центром другого мира. Мира, отличного от того, который вы знаете, от того мира, которым жил я. Он был точно такой же достопримечательностью, как Эмпайр-стейт, статуя Свободы, какой-нибудь музей или Центральный парк. Он был частью нью-йоркских достопримечательностей, такой же неоценимо значимой и неизменной. Неизменной и вечной. Даже после его смерти, когда кто-то займёт его место, я всё равно буду помнить, что это место именно того старика. Все знают, что это место попрошаек, но никто не видит в них души. Он такой же катализатор безумия, как и я. Он сидит, просто молча сидит на ступеньках, по которым люди спускаются в метро. Они проходят мимо, кто-то запинается об его ноги, ругается. Всем плевать. Люди просто проходят, наступая на ноги бедного старика. Кто-то кидает монетку, но она летит мимо и приземляется в тридцати сантиметрах от железной кружки. Я нагибаюсь, поднимаю монетку, и она со звоном ударяется о железное дно. Старик молча улыбается, украдкой взглянув на меня. Я знаю, почему он молчит, но раз я до сих пор сижу рядом, и он меня не выгнал — значит я свой. Он признал, что я не сделаю ему ничего плохого и не стану приставать с вопросами. Так мы просидели в тишине примерно час. Конечно, тишиной час пик у метро назвать сложно, но я говорю о тишине между мною и этим стариком. Наконец он снова повернулся ко мне и сказал: — Парень, я вижу в твоих глазах ненависть к себе. Потом он снова отвернулся. Я тогда ничего не понял, но и не посмел спросить. Я встал, держась за перила, ибо ноги мои изрядно затекли с непривычки. Старик кивнул мне, приподняв правой рукой козырёк грязной кепки. Я кивнул ему в ответ и поплёлся домой. Стоя на краю, я вспомнил слова старика. От тысячи различных мыслей и эмоций в моей голове в тот момент я не мог сосредоточиться и наконец решиться прыгнуть. В голове метались отрывки стихов, каких-то разговоров, нечаянно услышанных на улице в тот день. Образ старика, попрошайничавшего возле метро, был среди всего этого эфемерного мусора самым ярким. Он выдавался вперёд, как в ворде или в презентации переставляют текст на первый план, чтобы он не был загорожен картинкой. Образ вырисовывался невероятно чётко, но смазывался, будто бы я сам рисовал его красками. Я — художник, в агонии вдохновения пытающийся выловить из воспоминаний самый красивый образ, чтобы написать чудесную картину. В тот момент я был этим художником. Я ловил отрывки воспоминаний из того дня, вылавливая их из огромного потока мыслей, даже забыв, что стою на краю. Я забыл о ненависти к себе. Единственной целью в тот момент было воссоздание образа. Образ вырывался из моих рук, когда я уже вот-вот схватил бы его, он исчезал в небытие, улетал, испарялся, но всё же был. Я осторожно откапывал его среди всех остальных лиц людей, когда-либо встреченных мною, и нашел. Образ предстал передо мною, как ангел. Я закрыл глаза и чётко увидел в деталях его лицо — грязную кепку, ровный ряд немного пожелтевших зубов, которые было видно, когда он улыбался. Та улыбка была просто невероятно искренней и по-детски настоящей. Я заразился агонией вдохновения от выдуманного художника. Я слился с этой агонией и воссоздал такой нужный образ. Я был спасён. Слова старика наконец окрасились нужными красками: «Парень, в твоих глазах я вижу ненависть к себе» — будто шептал на ухо вновь воссозданный образ. Шепча дальше, образ сказал, что ненавидеть себя можно и без глупых попыток суицида. Не надо, это лишнее. Можно ненавидеть себя каждую секунду жизни, но жить, жить так, будто ненависть — это двигатель всего. С тех пор ненависть стала моим злейшим врагом и в тоже время лучшим другом. Она стала оберегать меня, дарить новые силы и кучу вдохновения. Каждый раз, когда мне было плохо, я брал ключи от машины, приезжал на ту самую станцию метро и садился рядом со стариком. Он всегда молчал. Молча улыбался. Молча смотрел на меня, молча приветствовал и так же молча прощался. Молчание его меня успокаивало, дарило какое-то возвышенное чувство достоинства. Будто молча этот старик передавал мне все свои знания, передавал горести жизни и учил тому, что надо жить, вопреки всему, надо жить. Доводить до кипения своих врагов, но жить. Жить, несмотря ни на что.

***

Что вы испытываете к окружающим людям? Как бы вы описали эмоции, которые вы испытываете, когда находитесь рядом с незнакомыми людьми? Главное не отвечать на эти вопросы «ненависть», как ответил я. Может быть, вас не упекут в психушку, но всё же лучше так не отвечать. В моём случае это было воспринято нормально, хоть и не положительно. Свой ответ я дополнил множеством аргументов, и психиатр, слушая меня, кажется, тоже стал склоняться в мою сторону. Я сказал, что людям бывает всё равно. Я сказал, что люди падки на пороки, хотя бы те семь, что озвучены на страницах Библии: гордыня, зависть, гнев, уныние, алчность, чревоугодие, блуд. Я сказал, что приёмные отцы насилуют дочерей. Я сказал, что дети впервые пробуют алкоголь ещё в утробе своих блудных матерей. Я сказал, что дети, которых хотели убить собственные родители вырастают самыми жестокими и сильными. Я сказал, что каждый третий — грешник. Я сказал, что безумие — путь к истине, когда мир вокруг превратился в Ад. Стереотипы и запреты рушатся, когда крайности и отчаяние выходят за рамки разумного. Каждый ходит по острию ножа, по краю пропасти. По канату над пропастью. По тонкому льду на озере. Каждого легко подтолкнуть к последней черте. К последнему шагу до падения в бездну. И каждый будет падать медленно, мучительно медленно. Будет падать вглубь своих эмоций, низменных желаний и пороков, страданий и страстей. Я рассказал врачу, что ненавижу людей. Как можно любить или хотя бы просто уважать этих никчёмных существ? Я сказал, что, пройдя по улицам Нью-Йорка, я видел разврат, я видел молодых девиц, продающих себя жирным папикам-ублюдкам, любящим развлекаться с красивыми девочками за сущие копейки. Я рассказал, что видел парней в женских коротких платьях, точно так же выставляющих себя на продажу за копейки. Я рассказал, что видел наркоманов, которые вкалывают себе в вены разные наркотики, сидя под тусклым светом фонаря в глуши парка. Я рассказал, что первоклассники дрались за бутылку алкоголя, а взрослые, что стояли рядом, просто смеялись. Я рассказал, что видел равнодушие, когда бабушка, еле идущая на костылях, упала, только я один подошёл, поднял её и перевёл через переход. Я рассказал, как она разрыдалась, а потом я довёл её до больницы и попросил врачей отправить её в интернат, потому что меня в следующий раз может не быть рядом. Я рассказал, как эти врачи сказали, что ей лучше бы умереть прямо на пороге их больницы, потому что все интернаты для таких, как она — платные, а за неё никто платить не будет. Я рассказал, как сильно хотел плюнуть им в лицо и уйти, но просто ушёл, сказав, какие они бессердечные. Я рассказал, как видел одного насильника, крадущегося за красивой девушкой. Я рассказал, что видел, как он схватил её, прижал к стене и хотел изнасиловать. Я рассказал психиатру, как подошёл и ударил его по голове, как он упал, а девушка — испуганно улыбнувшись мне — убежала прочь. Но я не рассказал, что того насильника я притащил домой и убил. Я дотащил этого извращенца до своей машины, еле запихнул его на заднее сидение, чуть не упав сверху. В лицо мне ударил терпкий запах алкоголя, я зажал нос и быстро вколол ему мой любимый транквилизатор. В голове как-то странно пронеслась мысль, будто я супергерой, спасающий город от насильников. Действительно, ведь этот тип не был таким уж красивым. Просто мне осточертело видеть весь этот сброд на улицах города. Осточертело до истерики видеть, как пьяные блюют прямо на проезжую часть, как дети дерутся за алкоголь, как девушки — между прочим, красивые — продают себя, чтобы оплатить учёбу. Мне осточертело видеть всю эту мерзость. Конечно, я мог бы просто не выбираться в город ночью, но мне не спится, и я вынужден лицезреть всё это. Когда я впервые вот так выехал, я думал, что мне станет дурно при виде всего этого. Но нет. Я знал, что это всё есть, знал, как низко многие пали. Я знал о бездействии полиции. Знал, что им плевать на всё. Возможно они — как и я — давно поняли, что этот мир уже не спасти. Но ведь и я никого спасать не собирался. В чём-то мы были похожи, только я бегал от них, а они — за мной. Добравшись до дома, я вытащил тушку, накачанную транквилизатором, и занёс в свой подвал, — дело было ещё до Джимми, в перерыве между куколками. В подвале я уже собрал достаточное количество всяких крутых штуковин: шипы, пилы, молотки, щипцы, цепи, бритвы, плётки… Ах, чего там только не было! Я соорудил даже слив в середине подвала — специально для того, чтобы кровь не задерживалась. Этот гад попался! Пусть его грязная душенька познает всю жестокость моей, вернее, её отсутствия. Дверь скрипнула и пустила нас в небольшое каменное подземелье. Сказать, что я был доволен собой — ничего не сказать. Всё было просто идеально. Надо было ещё достать кресло с шипами на подлокотниках и что-то вроде ящика с шипами, как в фильме «Блэйд», чтобы шипы пронзали тело, но не до смерти, всего на несколько сантиметров — а может и миллиметров — и «выкачивали» всю кровь. Всегда любил затягивать убийства. Насильник почти пришёл в себя. Я усадил его на каменный стул — сделал я его практически сам, добавив к купленному ещё шипы в подлокотниках и несколько ремней — чтобы обездвиживать. Этими ремнями я закрепил тело жертвы, — тот тип уже полностью пришёл в себя и пытался сопротивляться, правда выходило весьма забавно и я даже засмеялся. — Кто ты такой, чёрт возьми? — наконец выдавил из себя насильник. — Я? Я — последний, кого ты увидишь перед смертью. Хотелось бы знать, кто ты! И какого чёрта ты насилуешь девушек, гребанный ублюдок?! — Охренел что ли? Я насилую? — Нет, это я полчаса назад пристал к девушке на улице и пытался ей вставить, да? Ответа не последовало. Кажется, тип пришёл в замешательство. На какую-то секунду мне показалось, что это всё нереально, что я с ума сошёл, но потом он ответил. — Как же я спалился? Она ведь молчала… — Ты — ублюдок. Не желаю разговаривать с опустившимися на дно. С этими словами я надел на насильника кожаный кляп и застегнул на затылке. Тот сразу попытался его снять, замотав головой. Наивный. Не хочу рассказывать дальше. Не хочу. Запах крови. Крики. Цепи. Ножи. Кровь. Много, очень много крови. У меня начинаются провалы в памяти, ибо я плохо помню, что делал с этим насильником. Помню только лужи крови, его крики. Почему-то память моя отказалась записывать этот инцидент в моей голове, посчитав это ненужным. Наутро я вышел на задний двор, увидел новую могилу и мало что вспомнил о прошлой ночи. Может быть, оно и к лучшему. В голове была пустота, эмоций — никаких. Одно из немногих, что я помню — надпись «куколка 1». Он стал моей первой жертвой, после парней, которым я делал операции прямо дома, поэтому скорее всего я и написал номер 1. Потом уже я решил писать так на телах каждой жертвы, и примерно через месяц, число жертв было равно пятидесяти.

***

Мы окружены ложью до кончиков пальцев. Мы купаемся в ней, как в клубничном желе, но не замечаем этого. Мы уже сами забыли, какие мы на самом деле. Ложь становится привычкой. Кажется, если убить такого лгуна, вспороть ему вены, то из них польётся не кровь, а чёрная склизкая ложь. Она будет вытекать долго, лениво, будет окутывать парами лжи, обманывать всё вокруг, застилая пеленой моё сознание. Умные слова невозможно цитировать. Едва услышав их — сразу забываешь. Они улетают от тебя, пролетают мимо, и обратно их уже не вернуть, если не успеешь записать. Умные слова подобны пузырькам воздуха, которые теряешь, когда тонешь, и каждый из них приближает тебя к смерти. Несмотря на это, ты всё равно пытаешься уловить каждый звук из изречения какого-то мудреца, в то время как пузырьки вырываются из твоего рта и лопаются, передавая кусочки воздуха воде, насыщая её углекислым газом и совсем чуточку кислородом. Эти пузырьки, едва вылетев из тебя, уже никогда не вернутся обратно и не наполнят вновь твои лёгкие до краёв новым живительным воздухом. Нет. Эти маленькие пузырьки вырываются и лопаются, всё ближе и ближе увлекая тебя к черте смерти. Ты теряешься, ты не знаешь, что делать. Перед тобой нет бумаги, и отдельные слова уже спустя несколько секунд стираются, не успев записаться в твоей голове на долгосрочную полочку памяти. Слова растворяются в сером веществе, не насыщая его ни на один миллиграмм. Слова — пустота. Какими бы они умными не были. Просто ты сам — глупец, который никогда не осознает этого. Каждая умная мысль сразу же должна быть записана. Позабыв почти половину слов, ты начинаешь лихорадочно искать кого-то поблизости. Может быть именно он, вот тот мужчина с телефоном в руке услышал слова и успел записать? Ты подбегаешь, теребишь его за край куртки, а в это время — пока ты говоришь ерунду про умные слова, — эти слова продолжают стираться. И вот ты — будто маленький островок на краю сознания, до которого ещё не добрался вихрь безумия, стирающий драгоценные умные мысли. Ты будто поражён болезнью забывать всё умное, что услышал. Ты далеко от бури, но ты уже видишь большие синие облака, которые движутся к тебе. Ты видишь, как вдалеке сверкают белоснежные молнии. Видишь, как их свет с огромной скоростью врезается в землю и исчезает, будто поглощается ею. Ты слышишь раскаты грома, ещё далекие, но уже достаточно громкие, чтобы пронзить твоё восприятие до кончиков воображаемых пальцев. И поблизости нет спасательной шлюпки, нет корабля, такого большого, чтобы на нём можно было переждать этот вихрь. Вокруг нет ничего. Только буря и ты. Один на один. Раскаты грома всё ближе. И вот ты уже чувствуешь, как вокруг стало на несколько градусов холоднее — первый признак приближающегося урагана, вихря, ливня. Ты стоишь как вкопанный, не в силах двигать ни одной мышцей. Ты просто стоишь и ждёшь, пока этот вихрь набросится на тебя. Ждёшь, пока он сшибёт тебя с ног. Пока умные слова в тебе не забудутся до последних, самых последних буковок. Ждёшь, пока в твоей голове снова не станет пусто. Вихрь всё ближе. Ты улыбаешься. Приятно, когда внутри пустота? Первые капли сразу же окутывают тебя своим ядовитыми парами безразличия и холодной аурой опустения. Слова в голове будто выгорают, обжигая всё вокруг холодным пламенем. Ты поднимаешь воображаемую голову, и на лицо твоё падают холодные капли. Потом они срываются вниз и летят сквозь белоснежный песок, заливая остатки твоего острова, погребая всё в пучину забытья. Дождь набирает обороты и превращается в ливень. Незамысловатые галлюцинации в голове затуманивают сознания и слова, которые ты говоришь незнакомцу, к концу предложения больше похожие на бред. Он смотрит на тебя как на сумасшедшего. Потому что человека, который сказал тебе умные слова, уже давно нет. На самом деле его и не было. Ты услышал эхо своего безумия. Поздравляю.

***

Я собрал новую группу из тринадцати парней, вколол им транквилизатор, связал руки и ноги и привёз в бассейн моей старой полюбившейся психиатрической клиники. Я долго думал и размышлял, как бы можно расправиться с этими тщеславными, пресыщенными гордостью за свою красоту пареньками. Я всегда много думал обо всём, но никогда мои мысли не останавливались на том, откуда у меня силы, чтобы таскать парней из машины до подвала или бассейна психушки. Я никогда об этом не задумывался. Может быть, так нужно, может, это моё призвание, мой смысл существования. Смысл в том, чтобы убивать всех, кто покажется красивее меня, и это придаёт мне сил. Не знаю, и, наверное, никогда не узнаю. Тринадцать парней я по очереди выследил, поймал и притащил в бассейн, усаживая каждого на голубоватую и давно не мытую кафельную плитку, благо, то был не обычный бассейн с железными ступеньками, кроме таких ступенек, там были и кафельные. Чтобы вам было удобнее представлять, скажу, что бассейн был с постепенным углублением — справа были кафельные плитки, а затем пологий склон и, наконец, глубина под два метра, если, конечно, это всё залить водой. Затащив все тринадцать жертв, я оглядел этих симпатичных парней, улыбнулся и пошёл назад к машине — там я оставил бензопилу. Насвистывая какую-то мелодию, я шёл и обдумывал, что бензопила — это самое лучшее в этот раз. Тринадцать трупов, расчленённых острым лезвием… Чудесно. Больше всего забавляла мысль о том, как парни будут верещать, какие у них будут дикие глаза. Я подумал, что надо, наверное, заткнуть им всем рот, ну, или включить какую-нибудь музыку и как можно громче. Дойдя до машины, я нашёл в багажнике колонку, а в смартфоне кучу музыки, и решил выбрать второе — включить музыку как можно громче. Когда я шёл обратно, держа в одной руке бензопилу, а во второй динамик, перед глазами проносились невероятно прекрасные картинки будущего убийства, и я улыбался, зная, что скоро притворю эти картины в жизнь.

***

Я никогда не забуду тот день, когда у меня впервые начались приступы невыносимо сильной головной боли. В этой самой психушке я после ужина шёл к своей палате и увидел девочку с маленьким плюшевым медведем в руке. Теперь я всё чаще думаю о ней и ничего не могу понять. Когда я вернулся из туалета, убив своего соседа по палате, её нигде не было, и никто её не видел. Тогда я взглянул на девочку лишь на мгновение — и меня пронзила эта жуткая боль, такая, что всё вокруг закружилось и воздух стал почти ощущаем. Та девочка… не могу сказать, призрак это был или что-то ещё. Я не знаю. Я просто не знаю. Есть лишь один факт: она была. Она точно была. Я помню её плюшевого светло-коричневого медведя, чёрное платье до колен и коричневые, почти чёрные глаза. Я сам себе не могу объяснить, почему успел всё запомнить, ведь я смотрел на неё лишь пару секунд. Весь мир на эти доли секунд сузился до этой маленькой девочки. Мир стал похожим на точку, скорее квадрат: расстояние от меня до неё — то есть от двери моей палаты, до двери её, — и ещё несколько сантиметров вокруг нас. Всего пара секунд, а потом — боль. Такая жуткая. Эта боль появляется довольно часто, и каждый раз избавлением от неё становится чья-то кровавая смерть, разумеется, от моих рук. Маленькая девочка стала началом моего безумия. Её образ вторгся в моё воспалённое сознание и породил монстра. Девочка породила монстра внутри меня. Монстра, которого я не могу сдерживать, и он вырывается всё чаще и чаще. Я не могу с ним бороться, не могу его останавливать. Он полностью подчиняет меня своей воле. Я не могу им управлять, как бы я ни старался. Нет. Нет, эта девочка и есть монстр. Я вспомнил! Я всё вспомнил! Тогда она в мгновение оказалась передо мной и вытянула вперёд свои руки, уронив медведя. Я поймал игрушку, нагнувшись, но обратно уже не выпрямился. Я так и остался на уровне девочки. Она держала свои руки по обе стороны от моей головы и пристально смотрела в глаза. Мне казалось, что прошла вечность. Её глаза становились всё темнее и темнее, пока не стали полностью чёрными. Не было даже белка — чёрным было всё. Потом чернота вышла за пределы глаз. Нет, нет. Её лицо просто стало белым, больше похожим на череп. Сквозь тонкую кожу просвечивали огромные чёрные глаза, такая же чёрная дыра вместо носа, и чуть больше вместо рта. Я хотел закричать, но не смог. Не смог даже открыть рот или выпрямиться. И тут она закричала. Закричала так громко, что я подумал: у меня, наверное, лопнут перепонки, а из глаз пойдёт кровь. Крик длился всего несколько секунд, а потом я отключился. Нашёл я себя лишь в туалете, лицезрея нож и руки, которые были в крови, и труп соседа…

***

Я иду с электрической бензопилой в одной руке и колонкой в другой, представляя красочные картинки убийства. На какой-то момент, подходя к бассейну, я даже отключаюсь. Просто на автомате ставлю колонку, включаю какую-то громкую музыку — вроде бы это рок, — и беру в руки бензопилу. Тринадцать пар глаз смотрят на меня и молчат. Все парни до одного очнулись. Я делаю шаг на кафельную ступеньку бассейна. Музыка заполняет окружающее пространство, приятно разливаясь вокруг и отражаясь от кафельных стенок, как солнце в тёплый день отражается от поверхности витрин. Музыка играет всё громче. Парни нахмуривают брови от громкости и продолжают смотреть. Второй шаг. Вторая ступенька вниз. Ещё три. Ещё три шага осознания моими жертвами, что пути назад нет, что ещё пару минут — и они трупы. Все до единого. Боль накатывает с какой-то невероятной силой, появляясь словно из ниоткуда. Она накрывает волной безумия. Третий шаг. Первый парень, что ближе всех ко мне, начинает кричать, но крик его практически не слышен за музыкой. Все остальные открывают рот что-то полуговоря — полукрича: — Он же псих! — Он нас сейчас всех здесь прикончит! — Чёрт возьми, у него бензопила! — Почему я не могу шевелиться?! Просто улыбаюсь и делаю четвёртый шаг, а затем пятый. На шестой шаг я уже оказываюсь в бассейне и включаю бензопилу. Старенький механизм медленно начинает крутиться, перебирая воздух острыми желобками. Первый парень кричит ещё громче, и я размахиваюсь, а затем лезвие бензопилы сносит ему голову, будто немного закашливается, останавливая свой ход, но потом снова начинает крутиться. Голова быстро падает на голубоватый кафель, заливая всё вокруг кровью. Парни наблюдают за этой головой, как завороженные: смотрят, как она падает, как глаза ещё пару раз моргают, как крик задыхается и исчезает, а потом, следом за головой, падает тело. Я весь в крови. Улыбаюсь. Делаю три шага и оказываюсь перед вторым парнем. Расправляться со всеми так быстро — глупо отрезая головы — слишком скучно, поэтому первым делом я отрезаю парню ноги. Он заливается криком и падает отдельно от своих ног, зажмуриваясь. Хохочу в голос. Остальные парни уже поняли, что я псих, и начали орать в унисон. Я стою над своей жертвой и наблюдаю, как из отрезанных ног начинает хлестать кровь, попадая на тело первой жертвы и на мои ноги. Вот оно — наслаждение от убийства. Я распарываю парню живот, и его внутренности перемешиваются с ошмётками одежды. Захлёбываясь кровью, он умирает слишком быстро. У третьего я отрезаю завязанные руки, и они падают позади него. Музыка уже не перекрывает истошных криков, поэтому я пинаю парня в живот — тот задыхается от сильного удара и падает на спину, закашливаясь. Кажется, я сломал ему пару рёбер. Ну, не всё ли равно, его же никто вскрывать не будет. Встаю ногой на его грудину и подпрыгиваю, доламывая остальные рёбра, слыша хруст, когда песня заканчивается — прямо на последних аккордах, — это так красиво! Парень отключается от боли, и я иду к следующему. Четвертый уже стоит на коленях, как предыдущий — он просто не сумел встать от «лошадиной» дозы транквилизатора в его крови. Парня я разрезаю пополам от паха до головы и улыбаюсь тому, что у меня чертовски острая бензопила, потому что тело под зубчиками цепи расходится, как масло под натиском острия ножа. Пятому я разрезаю его прекрасное личико передней частью цепи, и он захлёбывается кровью. Следующему — он стоит в полный рост, навалившись на кафельную стенку бассейна, — я ломаю ботинком коленный сустав, и парень падает, издав истошный крик, ударяется головой и отключается. Закатываю глаза, потому что я этого не предвидел. Разрезаю его от плеча до ног, упиваясь каждой секундой происходящего. Боль шаг за шагом начинает отступать. Шестого и седьмого я с разбегу разрезаю пополам — они оба стоят на коленях близко друг к другу, — и хохочу во весь голос. Хочется упасть. Хочется стать с этой растекающейся кровью одним целым, просто лежать и смотреть в серый потолок с большими прямоугольными выключенными лампами. Хочется бегать по лужам крови, наблюдая, как её становится всё больше. Всех остальных я расчленил почти в тумане перед глазами, с криком отрубая им что попадётся под руку, вернее, под цепь пилы. Последняя песня закончилась как раз, когда я отрубал тринадцатому парню голову. На последнем аккорде голова упала в лужу крови на дне бассейна. Я выключил бензопилу и бросил её за пределы бассейна в сторону колонки, она упала аккурат на колонку, и музыка заглохла окончательно. Я повернул голову в сторону скрипящих звуков — колонку залило кровью с цепи пилы, и ещё с полминуты слышался неприятный треск, а потом всё стихло. Закрыв глаза, погрузился в эту тишину, мягко обволакивающую со всех сторон. Лишь кровь продолжала хлестать из растерзанных тел. Я почувствовал, что мои кроссовки промокли насквозь, как и ворот серой спортивной кофты вместе с капюшоном, и джинсы, даже темно-синяя куртка со спины. Я был весь в крови с ног до головы. Облизнув губы, я почувствовал металлический привкус и открыл глаза. Тринадцать растерзанных тел, уже не похожих на тела, утопали в крови, которая была мне по щиколотку. Улыбнувшись, я опустил голову и встал на колени. Джинсы сразу же промокли. По-прежнему улыбаясь, я опустил руки в лужу крови, затем поднёс кровь на ладони ко рту и облизал. Дальше всё снова в тумане. Я встал на ноги и пошёл на второй этаж. Позади оставались кровавые следы от моих кроссовок и капли крови с одежды. Добравшись до второго этажа, я почти пришёл в себя. Я подошёл к окну, которое было чем-то вроде стеклянной двери. За стеклом, будто обезумев, хлестал ливень. За дверью был балкон, весь залитый водой, которая уже пробиралась в помещение сквозь щель между полом и дверью и стремилась к моим ботинкам. Только несколько секунд спустя я открыл дверь, вернее сказать, распахнул её настежь. Вода тут же начала заливаться в помещение, а я вышел на балкон и взялся руками за перила, огораживающие площадку балкона. Полной грудью вдохнув грозовой воздух, я закрыл глаза. Дождь бил достаточно сильно и мощно, быстро смывая кровь с моих рук и одежды. Дождь принёс облегчение — головная боль практически отступила, и после неё оставалась приятная пустота. Словно кто-то высосал все мысли и эмоции. Кто-то забрал те сумасшедшие желания убивать, что роем носились в моих мозгах, спотыкаясь и сливаясь друг с другом воедино. Дождь больно бил по лицу своими беспощадными потоками капель. Бил сильно, отрезвляя. Даруя освобождение. Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Потоки воды вместе с красной жидкостью срывались вниз за балкон и расшибались о мокрый асфальт, добавляясь к мириадам других и образуя лужи, вернее одну огромную лужу, больше напоминающую океан. Прозрачно-кровавые капельки разбивались о водную гладь, постепенно образовавшуюся на асфальте под балконом. В этих маленьких самоубийствах я видел всю свою жестокость. Сквозь мышцы прошли сотни тысяч мурашек, заставив вздрогнуть и вцепиться в поручень. Жестокость. Ненависть. Отсутствие наказания. Дождь смывает всё, что ему попадается. Он неразборчив, ему всё равно. Он очистит и убийцу, и хакера, и ту маленькую девочку в чёрном платье с плюшевым мишкой…