Куколки

Жара накрывает город, будто большое цунами. Заливает сначала верхние этажи и двойные эстакады, непроглядной пеленой с капельками влаги оседая на чистейшие улицы и скамейки. Затем обрушивается вниз, сметая всё на своём пути, набрасываясь на нижние этажи и автострады непроглядной дымкой предрассветного тумана. Огненные утренние сумерки отступили, и рассвет полностью поглотил серый сонный город, окрасив его во всевозможные оттенки жёлтого, оранжевого и красного, дурманя тонким ветерком прохлады с океана. Но этот дурман обманчив, как мираж. Он исчезает около десяти и до вечера больше не появляется, невиданной роскошью устремляясь в свой секретный домик, где-то на берегу океана. Кое-где было видно, как люди, только завидев встающее из-за горизонта солнце, прыгали в тень, будто оно спалит их дотла. Так маленькие дети убегают от невидимого дракона, успевая забежать на пять ступенек вверх, пока не закрылась входная дверь подъезда и этот дракон не оттяпал пятки. Люди боятся такой мощной силы, боятся жары, что спутает все их мысли и недопечатанное текстовое сообщение так и останется недопечатанным и неотправленным. Люди прячутся не просто так. Солнце несёт за собой невыносимую жару и смрад, густой пеленой забираясь в повседневные и мысли и сбивая настрой на день, заставляя мозг буквально плавиться, вытекая через капельки пота на висках. Жара. Это такая сущность, которая обволакивает тебя с ног до головы, заставляя кровь загустеть и превращая тебя в само олицетворение всемогущей лени, расслабляя мышцы и заставляя мысли течь в сотни раз медленнее, чем обычно. Машины лениво стоят в пробках, уступая друг другу дорогу и даже не сигналя, абсолютно никуда не спеша. На дворе суббота. Утро. Рабочий день начнётся через четверть часа, но ни один из прохожих не торопится. Каждый медленно волочит ноги по направлению в никуда, превращаясь в маленьких, ленивых, объевшихся досыта динозавриков на грани вымирания. Жара проникает внутрь, сквозь поры добираясь до всех органов и заражая их чистой ленью и беззаботностью. Вытаскивая своими горячими щупальцами изнутри самое главное — желание двигаться. Остаётся только одно: лежать под кондиционером и, ничего не делая, ждать вечера. Никто никуда не спешит, весь огромный мегаполис будто остановился, чтобы прислушаться к слышимой только ему одному, неведомой, и от этого ещё более прекрасной мелодии. Лениться может каждый, противостоять лени — только сильнейший.

***

Любви нет. Она не соизволила хотя бы единым словечком известить окружающих о своём уходе, бесконечной серостью окрасив мир в бесцветные тона равнодушия. Она покинула эту планету, оставила людей без последнего искреннего чувства, оставив в душе только ненависть и недоверие. Любви нет. Мы признаемся друг другу в ней день ото дня, даже не подозревая, что её нет! Не подозревая, что любви в нашем мире больше нет. Не подозревая о пустоте содержания наших слов… Она увильнула, рассыпалась сквозь пальцы, как песок. Растворилась. До сих пор претворяясь, что человек нам нужен, мы говорим: «Люблю». Говорим это краткое, лаконичное, бесценное слово, бросаясь им направо и налево, провозглашая своими возлюбленными не тех, не в то время и не в том месте! Мы — безумцы, давно понявшие, что любовь оставила нас, но так сильно верящие, что она ещё вернётся! Любви нет. Мы говорим, говорим о любви, пытаясь возродить её хотя бы внутри нас самих! Но как эти попытки опрометчивы и бесполезны, как они отчасти даже эгоистичны! Только знали бы вы, что любовь сидит на своих огромных качелях далеко-далеко в космосе, раскачиваясь взад и вперёд… и смеётся! Любовь всегда будет вещью, которую многие ненавидят. Чувствовали ли вы когда-нибудь желание чтобы вас полюбил определённый человек? Я — да, поэтому я и украл мою третью куколку, как раз для этого. Глупость, знаю. Каждый мой день — глупость. Каждый шаг, каждый вздох, которого я не достоин. На несколько секунд после убийства мне кажется, что я живу не зря. Что кто-то даёт мне план на уничтожение того или иного человека, а я его успешно выполняю. Что я хороший, что я делаю так, как мне велят, и делаю это хорошо. Наверное, я сошёл с ума, уже давно. Не хочется сейчас вспоминать о Джимми. Я чувствую каждый свой шаг, он отзывается где-то внутри, забравшись за грудную клетку. Он отзвуком стучит вместе с биением сердца… Боль шагает вместе с моим безразличием, как маска, прячась в каждой маленькой тени от мусорного ящика или балкона. Ненависть также шагает вместе со мной, как тень, прячась под каждым листиком травы, забираясь под тень от фонаря, под доски песочницы, под алюминиевую бутылочку колы, стоящую на асфальте. С первой каплей дождя, срывающейся с неба так внезапно, что меня хватает дрожь, и до мощных потоков ливня, ненависть устремляется в воду, сбегая от меня, прячась. Она растворяется в воде, образуя грязные разводы, устремляясь в сливные металлические отверстия для дождевых потоков по краям дорог, а там — в подземелье по водостоку — прямиком в канализацию. Будто в компьютерной игре, нацепив на свою ненависть маленькую камеру, я несусь с ней, видя каждое препятствие на пути, пролезая в щель водостока, щурясь от плесков воды, ускользая от камешков и палочек от мороженного, смытых потоками дождя вместе с ненавистью. Это настолько реалистично, что захватывает дух. Так моя ненависть отравляет весь город. Ослеплённый ливнем, я стою на асфальте прекрасной набережной, закрыв глаза. Я чувствую каждую капельку, попадающую на меня, что срывается с неба. Я чувствую каждую каплю, которая ударяется о водосток дома, скатываясь по нему, и падает в лужу, сливаясь с огромным количеством таких же беззаботных существ, как она. Я чувствую каждую каплю, разбивающуюся об стекла автомобилей и защитных шлемов мотоциклистов, гоняющих под таким ливнем, украдкой улыбаясь собственному превосходству над обычными пешеходами. Я чувствую каждую каплю, ударяющуюся об стекла витрин и козырьки магазинчиков, о листья деревьев, о памятники и монументы. Я чувствую ликование тех капель, что попадают в фонтаны на площадях, вновь и вновь бросающих воду вверх, даря улыбки случайным прохожим. Я чувствую всё это, просто закрыв глаза.

***

Солнце уже клонится к горизонту, выбрасывая свои последние лучи, как сигналы СОС с погибающего корабля — чтобы они достигли суши, и у команды была хоть какой-нибудь маленький шанс на спасение, — ослепляющими лучами света слепя всё и всех вокруг. Люди щурились и закрывались ладошками, чтобы спастись от этих пытливых световых лучей, чуть ли не выжигающих сетчатку. Солнце клонится медленно, будто и вправду тонет в море, как огромное неповоротливое судно, наполненное паникующими пассажирами, обреченными на верную гибель. И это судно всем своим видом показывает, как оно не желает тонуть, желает сохранить жизнь пассажиров, да и свою, давно отжитую, но ещё пригодную для эксплуатации тушку. Туман над солнцем — как рыцарь, побеждающий в кровопролитном сражении, претенциозно завис над погибающим оплотом безмятежности. Он давит своими амбициями и белёсыми тучами, как бы пихая солнце дальше за горизонт, отбирая последние шансы на спасение утопающего судна. Нет, туман не желает помогать, он как разъяренный призрак, неупокоенная душа, желает лишь отомстить своему обидчику. Но туман запутался: он исчезает под утро — на рассвете — а угасающий закат тут вовсе не при делах, он одиноко и безжизненно завершает свой дневной моцион, благородно опускаясь в невидимые волны бескрайнего горизонта, как судно, уже развалившееся надвое, покоробившееся, наполовину наполненное водой, готово пойти ко дну. Туман ошибся, он напал не на того, но ему в общем-то всё равно, он неумолимо бесчувственен и беспощаден в своем призрачном величии. Но имеет ли всё это вокруг хоть какое-то ничтожное значение, когда ты лежишь на краю крыши в чёрном спортивном костюме и солнцезащитных очках, держа в руках винтовку с глушителем? Черт побери, в такие моменты ничего не имеет значение, но я почему-то задумался. До выхода из дома моей мишени осталось чуть менее часа, и я погрузился в очередные размышления о смысле бытия. Видели ли вы когда-нибудь сон, в котором вас обличает лунный свет, вы становитесь кем-то другим, нежели есть на самом деле? Я видел. Тогда во сне я бегал по лесу с кривыми высокими деревьями, я бегал, бегал, как сумасшедший, держа в руке нож и ощущая пистолет за поясом порванных от бесконечных драк джинсов. Я бегал по лесу, а за мной бежали монстры, убийцы, насильники и различные не известные мне существа. Не то, чтобы я не читал Данте, но там такого не было! Я бегал, бегал и никак не мог от них убежать. Я убивал их, они ранили меня, и гонка продолжалась дальше. И каждое утро поле такого сна я просыпался в психушке возле бассейна, на стенах которого едва-едва были видны красные разводы крови, которую я смывал десятки раз, но так и не смыл до конца!

***

Мое стремление к саморазрушению доходит до ненависти ко всем, кто хоть в чём-то лучше меня. Я не смотрю Олимпийские игры, не смотрю чемпионаты, конкурсы. Я не хожу в цирк. Я не хожу в театр. Я не могу видеть, что кто-то лучше, чем я бегает. Лучше, чем я играет в волейбол или ходит по канату. Лучше, чем я играет на сцене. Любое лучшее качество в том виде, в котором оно есть у меня, порождает в мне злость к самому себе, потому что я не смог развить его в достаточной мере, и к тому, кто меня лучше, потому что он меня ЛУЧШЕ. Потому что я гребанный слабак! Я не могу быстро бегать. Я не могу круто играть в волейбол. Я не актёр и я не певец. Я не умею жонглировать и ходить по натянутому канату. Да что я вообще могу? Злиться на весь мир за своё несовершенство? Убивать? Философствовать о том, какое дерьмо творится вокруг и нисколько не пытаться совершенствовать самого себя, чтобы в конечном итоге превратиться в такое же отвратительное существо? Да. Я могу убивать. Могу убивать на заказ. Только позвоните мне, назначьте цену, и я убью кого угодно, будь то сам господь бог или смерть с косой. К черту ваши ограничения, мои возможности безграничны. Безграничны они, правда, только в одном направлении, и потому угнетают меня ещё больше. Добро побеждает зло только в сказках, если вы это помните. Если вы вообще до сих пор способны помнить. Если способны, то помните, пока ещё живы. Пока какому-то богатому клерку не взбрендило в голову, что вы не так поставили машину, преградив ему путь, и он не заказал вас мне. Единственное, на что ещё способны люди, — это память. Порой она не даёт нам спокойно жить, воспроизводя перед глазами картины давно минувшего и не такого уж счастливого прошлого. Иногда она застилает всё вокруг непроглядной пеленой, словно набрасывая на голову пододеяльник или простынь, закрывая обзор вокруг. Ты сидишь на кровати под этой наброшенной простынёй, и вспоминаешь. Вспоминаешь, вспоминаешь, вспоминаешь. Вспоминаешь, вновь и вновь причиняя себе нестерпимую боль. Боль, которая была так давно. Боль, которую ты уже забыл и не хотел бы никогда вспоминать. Никогда-никогда. Но память беспощадна, она как бумага — оставишь след карандашом, и уже никогда не сможешь вернуть ей изначальную белизну. А ещё хуже будет, когда ты эту бумагу согнешь, ведь она больше не распрямится, а если поднесёшь её к язычкам пламени… Также и память, а каждое событие в жизни — сложение её пополам, с последующим разгибанием обратно. Давай же, прямо сейчас, возьми в руки бумагу и согни пополам, а потом распрями. Видишь эту полосу? Это событие в твоей голове. Оно останется там навсегда. И единственное, что ты сможешь сделать, это взять новый лист. Испорченный уже никуда не годится. Возможно ли сделать также с памятью? Нет. Можно только поставить «стенку», которая будет ограждать от этих воспоминаний. К примеру, твоё плохое событие связано с тем или иным запахом, песней, какой-то вещью, то ты можешь просто выбросить её из своей жизни, а песню удалить из телефона. Куда сложнее избавиться от людей в этих воспоминаниях. От людей обычно вообще сложно избавиться, потому что с ними связанны ощущения и эмоции… Если вы до сих пор способны помнить, то запомните.

***

Нет ничего невозможного, даже я могу захватить Белый дом, хотя бы во сне. Как бы круто вы его там не защищали, он всё равно не является неприступной крепостью. Ни одно здание в мире невозможно защитить от нападения и атак извне. Никакое государство в мире не может обеспечивать стопроцентную защиту. Знаете, что бы я сделал с Белым домом? Да, да, тем самым, что стоит в Вашингтоне. Не представляете, скорее всего. Думаю, так бы сделал каждый, кто мыслит, как я. Для начала самой большой работой был бы поиск подходящих людей: снайперов, убийц и бывших военных, готовых осуществить задуманное. Пару сотен, плюс кто-то, кто спокойно мог бы приблизиться к президенту, к примеру, кто-то из тех, кто с ним уже контактировал или похожий на тех, с кем ему надо будет вести переговоры в ближайшее время. По крайней мере можно подкупить охранника этого переговорщика, и тогда дело за малым. Но об этом позже. Дальше надо найти кучу оружия, всякие мины, гранаты и винтовки с гранатомётами — то, что надо. Конечно раздать всё это снаряжение участникам «бунта», назовём эту атаку так. Следующим пунктом будет внезапное нападение, спустя какое-то время после начала собеседования с переговорщиком и его злостным охранником. Нападение обязательно должно быть быстрым. Не то чтобы нападать просто так, без плана. Ещё я не упомянул об изучении охраны, внутреннего плана здания, состава рабочих и тому подобное, ну и, обязательно, систему охраны с воздуха и связи с другими военными объектами, вроде Пентагона. Это нужно для того чтобы знать за сколько минут прибудет «подмога». На подготовку уйдёт не меньше полугода, но оно того стоит, если в сопротивление не влезет какой-нибудь Рембо, конечно же. Сначала уничтожаешь охрану снаружи: на крыше, возле дверей и по периметру, самое лучшее — сделать это с самолёта или вертолёта, облетая вокруг. После первых же выстрелов включится тревога, и президент, конечно же, сразу будет уведён в безопасное место, наверняка вместе с его гостем и нашим подельником-охранником. Нет в этом стопроцентной уверенности, но такое стечение обстоятельств всё же наиболее вероятно. Не будет же его сиятельство президент оставлять своего гостя на «съедение» внезапным захватчикам. Затем конечно же наш «охранник» — хотя он на самом деле может быть настоящим охранником, — убивает остальных охранников и объявляет, что президент и переговорщик — а это обязательно должен быть тип из другой страны, желательно той, с которой не установлено прочных связей и имеются некоторые разногласия — захвачены. Объявляется это затем и по видео тому же пентагону. Обязательно сказать, чтобы полицейские пошли в задницу и не подходили близко к зданию, иначе президента убьют. Пост временного главнокомандующего займёт следующий по званию в стране. Конечно можно сделать и так, что всё это будет выглядеть для того, чтобы этого следующего по званию сделать президентом после смерти ныне существующего, только такую подставу сделать несколько сложнее, поэтому остановимся на обычном захвате террористов из другой страны. Следующим пунктом будет выключить все устройства слежения и связи с внешним миром, лучше всего их взять под контроль там, где президент. Никто не должен оставаться живим в здании из охранников или ещё кого-либо. Когда Белый дом захвачен, можно выдвигать требования. Куча денег? Установить новый закон? Выпустить кого-то из тюрьмы? Нужно обязательно продумать требования или хотя бы тянуть время, пока будешь думать. Единственное, что я сделал бы после захвата — забросал его яркими красками, самими склянками с краской, несколько десятков разноцветных банок. Они лопнут от ударов и окрасят здание во все, ну, или практически все цвета радуги. А я просто буду стоять и смотреть как красиво растекаются разводы краски. А потом я бы сорвал американский флаг и бросил его с крыши, чтобы он упал вниз, в пыль от полуразрушенного здания. Нет, нет, нет! Не так! Сначала я сяду на край крыши с балконом прямо над входом в Белый дом, осмотрю разрушения, закинув порванный флаг на плечи, а потом бы поджег его зажигалкой, наблюдая за тем, как язычки пламени отвоевывают у ткани флага один сантиметр за другим, и бросил вниз. Падение — в замедленной съемке, на максимальном приближении, чтобы было видно, как огонь пожирает звёздно-полосатое безобразие, облачая бездушные символы в пепел. Замедленная съемка чрезвычайно важна в такие моменты, она помогает показать необходимое, не утаивая самых нужных деталей. Флаг медленно падает, догорев до половины, и опускается на некогда бывший зеленым газон, на котором взорвалась парочка снарядов и переубивали друг друга охранники и нападающие, окрасив зелень в красновато-пурпурные с серым налётом оттенки. Это отнюдь не повод показать, как ты ненавидишь свою страну. Нет, это лишь урок для её систем безопасности.

***

Поздний вечер — моё любимое время для прогулок. Темнота проводит тотальную зачистку города от людей, будто проходит невидимым отрядом с винтовками через плечо, загоняя всех домой под страхом смерти. Или же в воздух выпускают ядовитые пары аммиака, потому что, порой, вдоль тротуаров можно видеть лёгкий туман, если вечером шёл дождь. Такая атмосфера завлекает ещё больше, будто попадаешь в другой мир, неизведанный и загадочный. В ночное время чувства будто переходят на другой уровень. Ты выходишь из дома. Лёгкий вечерний ветерок забирается под куртку, и ты невольно ежишься. Накидываешь на голову капюшон. В этот момент ты превращаешься в часть архитектуры города. Такой же монолитной и неприступной, неотделимой части большого ансамбля бесконечных улиц и перекрёстков, домов и магазинов, деревьев и парков. Одиночки любят ночь, потому что они растворяются в ней. Выходят на улицу, накидывают капюшон, втыкают в уши наушники и растворяются. Становятся единым целым с прохладным, свежим воздухом, в котором сливаются различные запахи: опавших листьев, недавно постеленного асфальта, закрывающихся на ночь цветов и угасающего аромата закрывшихся кафе, в которых ещё витает дух кофе, крепкого и вкусного. Сгущение тёмных красок всегда привлекательно. В них можно спрятаться, скрыться от чужих глаз и своих собственных проблем. Как бы ты ни устал от общества днём, ночью на улице ты его не встретишь. Не встретишь ту противную бабульку возле подъезда, что до сих пор помнит тебя карапузом и всегда интересуется твоей жизнью; та маленькая ворчливая собачка, которую вечно выгуливает по утрам поседевшая парочка. Ночь — это время, когда ты абсолютно свободен, даже если был не занят весь день. Ночь — это моя обитель, а луна — лучшая подруга. Ночь — это время, которым не успеваешь насладиться. Она как наркотик — всего раз попробуешь, и уже хочется снова и снова. Когда каждой клеточкой чувствуешь прохладу кожаной куртки и ключи в заднем кармане джинсов. Время, когда мне наиболее сильно хочется убивать, даже без головной боли. Вернёмся по времени чуть раньше. Я вышел из дома примерно в восемь вечера — надо было наведаться к психиатру. По правде сказать, я специально записался на позднее время, надо было проверить, знают обо мне в городе или нет. Меня остановила какая-то бабушка и взволнованно сказала, чтобы я не выходил из дома, когда темнеет, потому что в городе завёлся маньяк, убивающий красивых парней. Я учтиво улыбнулся, чуть подняв воображаемую шляпу, ответив, что я не на долго, и что буду очень осторожен. Пожилая женщина ещё долго смотрела мне в след, я готов поклясться, что она даже проследила за мной до больницы, потому что сочла меня потенциальной жертвой… меня же самого. Эта мысль не давала мне покоя, пока я шёл, заставляя улыбаться и думать, почему вокруг на самом деле так мало красивых, взять хотя бы Европу (у нас в США вроде бы как ещё вполне себе много симпатичных, но я работаю над этим). Недолго думая, мне в голову пришла мысль об инквизиции во времена Средневековья. Но ведь тогда убивали только девушек, или не только?

***

Я заметил, как люди любят говорить. Многие могут без устали болтать часами, если их не остановить. От чего так? Неужели от одиночества начинаешь говорить, говорить без умолку обо всём на свете, когда встречаешь слушателя? Что такое вырывается наружу, когда наконец позволяешь выйти скопившимся эмоциям? Энергия? Когда-нибудь я пойму это, а может быть, и не пойму. Со мной так не бывает, но я самолично становился тем самым «слушателем», приёмником для вырвавшегося наружу потока информации. И я слушал. Порой просто стоял и слушал. Слушал и пытался понять. В психушке я видел многих разговаривающих с самими собой или с каждым, кто проходит рядом. Были такие индивиды, которые подходили, брали тебя за руку и насильно заставляли себя слушать. А такие психи могут болтать часами. И ты сидишь или даже стоишь, и слушаешь, слушаешь, слушаешь. А после такого потока безумной информации попросту хочется выблевать её обратно. И ты идёшь на свежий воздух, к примеру, на балкон, опираешься о прохладный металл перегородки и кричишь. В основном, персонал на такие «выходки» внимания не обращает. Многие знают, что так освобождаешься от эмоций, которые скопились внутри. И никто из санитаров ни за что не побежит тебя останавливать. Они знают, что ты не спрыгнешь, будь даже внизу хоть все сорок этажей. Ты просто освобождаешься. Может быть, я бы назвал такие всплески эмоций освобождением. Почему-то после выписки из психушки у меня такая функция выключилась. Я не могу выбрасывать из себя эмоции. Сломалась служба доставки эмоций из меня в окружающий мир. Сломался спасительный механизм от моих безумных мыслей. Затей. Взглядов со стороны. Тысяч слов, услышанных от людей в подземке метро и на остановках общественного транспорта. Тысячи рекламных текстов. Пара сотен книг. Всё смешалось в голове в один огромный нераспутываемый ком. Нет возможности избавиться от всего этого. Я не умею болтать без умолку. Крики в воздух больше не освобождают. Со временем даже убийства перестали интересовать и дарить те слабые капли долгожданного освобождения. Информация во мне всё накапливается, будто неиссякаемый поток воды где-то извне попадает на меня всеми своими мощными потоками. Вся информация, собранная рецепторами на моём теле, остаётся в мозгу. Мне нужен какой-нибудь уборщик, который будет сметать всю информацию с моей «оперативки», иначе я взорвусь и взорву город вокруг себя. Это как сломанный стул. Он терпит, терпит нагрузки, а в один прекрасный день, не дождавшись ремонта, попросту сломается. Я начал бегать по утрам, чтобы очиститься от мыслей. Я бегаю, когда все ещё спят, примерно в пять. На улице никого, воздух ещё чистый. Я надеялся, что мне будет легче, что физические нагрузки заставят мой мозг заткнуться. Я оказался слишком наивным. Да, на какое-то время после пробежки мои мысли затыкались, но через пару часов они медленно возвращались, словно приходя издалека. Они возвращались будто через огромный тоннель, отражающий звуки, заставляя их сливаться в единый гул, от которого начинала болеть голова. Этот гул сначала показался мне лёгким дуновением ветра, но стал нарастать, пока я, наконец, не сел на пол, закрыв ладонями и уши, и не закричал, чтобы всё прекратилось. И наступила тишина. А потом эти звуки сфокусировались и снова превратились в поток информации. Я думал, что сойду с ума уже в который раз, но не сходил. Я думал, что сумасшедшим быть легче, но я уже был психом. Меня не вылечили. Я не решался рассказать об этом своему психиатру, что наблюдал меня всё время после закрытия психушки. Я не посмел. Голос внутри говорил мне, что, если я расскажу, он закроет меня в другую клинику, далеко от моего дома и моих куколок. А этого не должно было случиться, несмотря на то, что меня уже искали. За каждым поворотом я видел копов, будто призраков. А когда видел настоящих, то бежал в испуге, и они меня даже несколько раз ловили, спрашивая, почему я бегу. Я просто говорил, что испугался. Но где-то далеко во мне уже рождался план по тому, чтобы сдаться. Мне становилось всё тяжелее и тяжелее, а когда появился Джеймс, то есть мой Джимми, всё стало ещё хуже. Голоса в голове говорили сдаться и убить его. Я не мог оставить его в живых, если умру сам. Я должен по крайней мере сжечь дом и его вместе с ним, если пойду сдаваться. Я оставлю только эти записи, и больше ничего. Были ли вы когда-нибудь в участке полиции? А я был. Тогда я снова пытался убежать, потому что испугался. Я решил сдаться. Решил рассказать всё. Дело было так. В начале недели по новостям начали крутить моё последнее убийство. Ну неужели, кто-то вдруг вспомнил, что трупы на улицах — это криминал, а убийства надо расследовать. Журналисты десятками писали и говорили на разные голоса, что в городе объявился маньяк на красивых парней. На той же неделе меня проводила до психиатра та странная пожилая дама. Она испугалась, что меня убьют прямо у неё на глазах. Жалко старушку, она не знает, что это я всех убиваю. Примерно к четвергу я уже хотел сдаться. Потому что каждый раз, когда я выходил на пробежку, то видел в телевизорах и экранах на улице собственноручно убитых парней. Я видел, как суетились копы, а ещё больше суетились журналисты. Это добивало меня. Я сам понимал, что рано или поздно придут и ко мне. Постучат в дверь моего дома, войдут два копа в чёрных одеждах и застегнут наручники на моих запястьях, зачитывая мои права. Хотя нет, знаете, скорее всего права мне зачитывать не будут, ведь я особо опасен. Кто-то из главного отделения Нью-Йорка даже выдал мой психологический портрет. Зависнув возле одного из экранов на улице, я даже чуть не рассмеялся, когда слушал эту дребедень. Цитирую: «…он скорее всего попросту отвратителен на внешность, раз убивает спортсменов и красавчиков, а ещё он ущербный, злой, несостоявшийся в жизни изгой, которого никто не замечает. Возможно он калека или психопат. Ни одной вещи у жертвы он не забрал, стало быть, он не фетишист, что уже радует. Свидетелей у нас нет, поэтому полный портрет составить практически нереально». Конечно, я весьма отвратителен. Был бы я моделью, будь я отвратительным? Почему все вокруг вешают друг на друга ярлыки, думая, что так будет легче? Нет, не все маньяки изгои и калеки, я вроде бы состоявшийся стрелок, да и не урод на внешность. Я не беру у своих жертв вещи, потому что это слишком банально. Если бы я их брал, меня бы быстрее вычислили. Я не настолько глуп, чтобы вот так попасться на обыкновенном фетишизме. Нет, не подумайте. Из следующих новостей — во вторник я убил ещё двоих парней, поздно вечером возле кинотеатра, оставив их истекать кровью из перерезанного горла прямо на тротуаре, — я узнал, что на меня объявлена охота. Кого же они ищут? И кого они в итоге найдут вместо меня? Что они сделают, когда найдут своего «маньяка»? Убьют? Да, меня скорее всего убьют при задержании. Я просто уверен в этом, иначе никак. Кому нужен на суде психопат, убивший больше тысячи человек? Конечно до тысячи мне ещё убивать пару лет, но я близок к пятистам. О многих жертвах правительство ещё не знает, я бы сказал о трёх четвертях моих жертв. Многих причислили к без вести пропавшим, других же приписали к уже существующим делам, и это меня очень забавляло. Я смотрю новости и думаю: как лучше отвести от себя подозрение? Если на меня выйдут, я должен буду убить Джимми, но этого я пока что не хочу. По правде сказать, я вообще не хочу его убивать, он чудесный. Вот только он никак не говорит мне, кем работает. Я склоняюсь к тому, что он журналист, поскольку я поймал его где-то в начале той самой недели, когда все начали говорить про мои убийства. Это было так красиво. Будто бы снимают фильм, а не репортаж с места убийства. Камера плывёт от одного края улицы до другого, снимая всё в мельчайших деталях, будто специально для меня, чтобы я ещё раз насладился проделанной работой. Отлично, именно это я и делаю. Наслаждаюсь заново. Прекрасная работа сценаристов и режиссёров, ну, ещё, конечно же, этих вездесущих писак-журналистов, которые то и дело мелькают в кадре с микрофоном, заслоняя прелестный вид на расчленённых и обезглавленных жертв. Как же смешно наблюдать за испуганной публикой, особенно когда она испуганна тем, что ты любишь делать больше всего на свете. Маленькие звенья одной цепи собираются в большую цепь. Паника, вот что мне нужно. Я хочу видеть страх в глазах людей. Только я не вижу этого страха в глазах тех, кто снимает мою работу, не вижу его в глазах телеведущих, журналистов и, скорее всего, у операторов тоже бы не увидел. Бессердечные ублюдки! Что же нужно сделать, чтобы вы тоже начали бояться? Начать убивать вас? Это вызов. В среду я снова вышел на охоту ближе к полуночи. Добежав из пригорода к черте города я не заметил ни единого человека на улице, только где-то вдали сигналили копы. Конечно, какой я глупый! Все боятся! Все, кроме тех, кто хочет снять убийство на камеру. Расчёт был верный. Возле моего любимого магазина сладостей в паре кварталов от моего психиатра — это неподалёку от парка, по которому я решил прогуляться, — я увидел парня с большой камерой и второго парня с блокнотом и микрофоном. Спрятавшись за дерево, я стал наблюдать. Они осторожно шли, оглядываясь и о чём-то переговариваясь. Второй перекидывал микрофон из одной руки в другую, он явно нервничал. Мог бы поспорить, что его выгнали на улицу в такое время для написания статьи, а лучше для снятия целого сюжета, и точно не по своей воле. Из своей прошлой жизни я прекрасно понял, что, когда камера включена, горит красная кнопочка, а когда выключена — не горит. Так вот у этих парней камера была выключена. Первое, что пришло в голову, это убить их и снять всё самому — благо с техникой я справляюсь неплохо — и оставить их, чтобы утром нашли, вместе с отснятым мною материалом. Ещё в голове вертелись мысли, чтобы сдаться. Записать на эту камеру ещё и себя, как я убиваю, к примеру, оператора, выхватив у него камеру. Сказать, что вот он я, вот ваш убийца. Но второй голос в голове сказал, что после такого меня лишь упекут в психушку, потому что уже составлен «портрет убийцы», и я для него слишком симпатичен. Ни разговоров по душам, ни тёплой воды из душа утром, ни крепкого кофе, ни пробежек, ни зеркал, ни новостей — больше не будет ничего, если я снова попаду туда. Я не хочу печалить моего психиатра. Он лишком много сделал для меня. Было бы глупым поступком сейчас вот так провалиться. Нет, люди должны знать правду. Ведь мне же никто не поверит. Никто не поверит, что я убийца. Надо всё обдумать. Надо прийти после убийства в полицию. Да, это лучший выход. Двое мужчин проходят мимо моего дерева, даже не подозревая о моём присутствии. — Он же урод, да? — Да. — Как мы его узнаем? — Если он урод, то узнаем. Мне становится смешно. На самом деле, в сегодняшнем мире верят всему, о чем говорят в новостях. Наивные людишки верят каждому слову диктора, репортёра и журналиста. Сказали, что эта вода безопасная — значит безопасная. Сказали, что маньяк страшный изгой — значит так оно и есть. Никто даже не задумывается, что дорогущую воду попросту разливают из-под крана, ну, быть может, пропускают через обычный кухонный фильтр, а потом продают за огромные деньги тем, кто посмотрел ещё более дорогую рекламу и убедился в кристальной чистоте этой воды. Я никогда не верил тому, что говорят, а люди верят. Верят безоговорочно. Таков уж мир вокруг, и это печально. Лишь некоторые поняли эту доверчивость, те, кто делают эту воду и эту рекламу, те, кто наживаются на безоговорочном доверии зрителей. Всё оплачено, все чиновники и министры куплены, даже президенты. Почему никто не видит этого? Почему никто не протестует против дешёвой грязной воды, которую впаривают нам, как кристально чистую? Думаете я говорю только о воде? Нет, я говорю обо всей рекламе вокруг. Я говорю обо всём мире. Всё — фальшивка, дешёвая подделка. Мы уже даже не помним, как должен пахнуть натуральный хлеб и свежее молоко, ведь мы пьём сухое разбавленное водой. Я даже не успел уловить тот момент, когда люди начали верить телевидению, а может быть, они всегда верили. Только я не верил, и сейчас не верю. Всё вокруг ложь, но никто этого не видит, или не желает видеть. Неужели правительство что-то сделало со всеми, практически всеми вокруг? Что-то подмешивает в еду или напитки чтобы все стали послушными зомби? Я заметил это превращение после Сэма. Он будто открыл мне завесу правды. Ведь раньше и я сам думал, что все вокруг говорят только правду. Сэм ворвался в мою жизнь, ударив концом оголённого высоковольтного провода по моему сознанию. Он показал мне истину, не говоря ни слова. Нельзя верить людям, только люди могут лгать. Теперь я всё чаще думаю о том, что правительство как-то воздействует на население, чтобы впаривать всякую дорогую бессмысленную бредятину под крутым брендом, якобы очень полезным для здоровья. Почему вдруг правительство перестало защищать свой народ? Почему оно начало его убивать и почему мои убийства вынеслись на всеобщее обозрение так поздно? Может потому что… потому что восемь миллиардов жителей — это перебор? Двое мужчин постепенно удалялись от меня, шагая по шуршащей листвы вечернего парка. Надо действовать. Убить их и с кровью на руках прийти в полицию. Сдаться. Я устал. Надоело. Хоть и нравится убивать, но мне просто надоело видеть этот мир. Людей, превращённых в зомби. Пошлость, разврат, наркотики, проституцию. Надоело знать, что все вокруг верят правительству, которое использует их кошельки для самообогащения. Будто бы только я один понял всё это происходящее вокруг. Я понял, что нас всех надо уничтожить, ну, хотя бы половину, чтобы мир продолжил существовать дальше. Но, с другой стороны я хочу помочь этому процессу. Надо убивать глупых, надо действовать по «программе» Ницше, оставить только красивых, умных и здоровых, чтобы вырастить непобедимую нацию. Пусть только этой нацией станет нация Землян, а не Арийцев. Это невозможно, и я знаю это. Наверное, только я знаю это. Я вышел из-за дерева и бесшумно пошёл за парочкой журналистов, сжимая нож-бабочку в правом кармане куртки. Я был полон ярости на весь мир вокруг и на этих двоих в первую очередь. Они вышли на охоту за мной, и они увидят меня. Но только я стану последним, что они увидят в своей жизни. Удар — и оператор валится замертво, даже не успев вскрикнуть. Второй журналюга оборачивается, остановившись и уставившись на меня, в испуге замахав руками, но даже не двинувшись с места, чтобы убежать. Воспользовавшись временным ступором жертвы, я подошёл ближе и снял капюшон: — Видишь, ублюдок? Видишь? Я не урод! — Ты… ты тот самый маньяк? — пискнул репортёр. — Ты убиваешь всех? Быть того не может, а как же… — Заткнись. Ваши портреты дебильны и не обоснованы. — Что, что ты хочешь? Убить, изнасиловать? — Убить — да. Еще рано, чтобы обо мне узнали. Чуть позже. — Нет! Не убивай меня! Я не расскажу! Я скажу, что убежал, что ты страшен, как смерть! — Врать может каждый, но не мне! — Я шагнул навстречу и схватил парня за грудки. — Ты умрёшь быстрой смертью, но крови будет много. Быстрым движением я обезглавил ублюдка и ещё долго смотрел, как он медленно падает, держась за шею, вернее то, что он неё осталось. Поставленный удар безукоризненно разрезал от уха до уха, не оставляя жертве ни единого шанса. Конечно же, убийство не доставило мне никакого удовольствия, потому что оба парня были не в моём вкусе, к тому же принадлежали к стороне знающих обо всём. Я поставил камеру на поставку и включил, отсняв примерно минуту. Взял в кадр оба тела, распластавшихся по асфальту и проговорил, закрыв рукавом рот, чтобы было не определить голос: «Видите, я убиваю не только определённый тип, вы, телевизионщики, мне тоже не нравитесь». И выключил камеру. Ещё примерно минут пять я стоял и наслаждался выплёскивающейся из тел кровью, и только потом ушёл, забрав с собой камеру, но оставив кассету на асфальте возле тел. Думаю, они её обязательно посмотрят, и, конечно же, ещё покажут по телевидению. Мне нужна аудитория. Я должен отрезвить разум людей. Должен. Я хочу видеть, как рухнет их империя. Хочу видеть, как люди перестанут верить. Хочу видеть, как люди пойдут против людей и как на планете останется четыре миллиарда. Хочу видеть это.