Куколки

Агрессия — это пусть к самосознанию и самоопределению себя. Люди никогда не будут делать так, как ты хочешь. По большей вероятности, они не будут выполнять твои условия, даже если вы заключите контракт на их выполнение, тем более, если он будет устным. К примеру, ты просишь человека не врать тебе, если он желает с тобой общаться. Конечно, он скажет тебе, что не будет врать, но обещание это вовсе не означает, что врать он действительно не будет. Люди вообще редко выполняют свои обещания, раздавая их направо и налево кому угодно. Хуже всего то, что ты действительно веришь таким обещаниям и ждёшь от человека, что он не будет тебе врать. Однако мало кто действительно способен говорить только правду, значит, примерно в 60 процентах случаев ты получишь невыполнение условий. У тебя же явно нет дома огромной бухгалтерии с подписанными договорами о том, что тебе не должны лгать, если собираются вступать с тобой в какие-либо отношения. Нет, ведь так? У тебя нет бухгалтерии, нет огромного шкафа с такими договорами. Ты не заключаешь сделки. Значит, люди в любом случае будут тебе лгать, и во многом эта ложь не будет опознана тобою, если ты, конечно, не совсем параноик и не наймешь детектива следить за человеком, который, возможно, сказал тебе неправду. Ограничивая кого-то в чем-либо, даже в банальном «не лгать», ты лишаешь человека нравственных устоев. Сам того не понимая, ты подсознательно заставляешь его тебе лгать. Каждое не позитивное действие вызывает негативное противодействие. Я знал лишь единицы тех, кто верил окружающим, остальные либо откровенно не верили, либо лгали, что верят. Именно поэтому ты никогда не сможешь доказать свою порядочность и честность. Люди не верят другим людям, порой доходит до того, что они не верят самим себе. Такое «неверие» порождает депрессию, злость, апатию, ненависть к себе и всему окружающему миру. Человек чувствует себя ничтожной букашкой в сравнении с огромным, необъятным гнетом общества, не принимающим его в свои ряды. Обрекая себя на постоянные поиски лжи даже в самой чистой правде, ты начинаешь сходить с ума, видеть ложь на каждом шагу. Ты начинаешь видеть в людях лживых, алчных существ, ищущих кому бы можно солгать и получающих от этого дикое удовольствие. Тебе начинает казаться, что мир вокруг сосредотачивается на лжи по отношению к тебе. Тебе врут все: от продавца в хлебной лавке до соседки бабушки-одуванчика, ежедневно выгуливающей старенького маленького песика, бессмысленно доживающего свой век в теплой квартире заботливой бабули. Ты начинаешь видеть лгунов в каждом прохожем: в бегущем по парку спортсмене, в старшеклассниках, украдкой целующихся на скамейке в парке. Все лгут. Лгут друг другу и самому тебе. Ложь, ложь, ложь. Ты начинаешь повсюду видеть заговор. Люди обличают свои лживые лица только перед тобой. Ты видишь их, и тебе становится страшно. Ты видишь в их лицах лгунов, таких потрясающих, что в них обманщиков не видит больше никто, кроме тебя. Ты кажешься себе пророком и ясновидящим. Ты кажешься себе тем, кто видит всю ложь этого мира, как бы тщательно она ни скрывалась от посторонних взглядов, как бы продуманно ни пряталась за красивыми фасадами из дорогущих тачек и украшений, как бы ни таилась за высокопоставленными чинами. Ты видишь ложь во всем. В том, что по телевизору говорят сущий бред. Прогноз погоды — первая ложь из миллиарда, которую ты занесешь в свой список, выйдя из дома с зонтиком по рекомендации ведущего, но увидев абсолютно чистое небо без единого облачка. Ты начинаешь видеть ложь в отражении стёкол проезжающих мимо машин. Она смеётся тебе своими кривыми гниющими зубами, будто зная, что раскрыта, но вовсе не собираясь сдаваться тебе с поличным. Это демоны, скрывающиеся в твоих безумных видениях, но в тоже время это и есть лик настоящей лжи. Ты видишь ложь во всем и не можешь доказать её присутствие. Она шепчет тебе на ухо томным, низким, вызывающе-сексуальным шепотом: «поймай меня», — и тут же исчезает. Ты слышишь её, ты чувствуешь её присутствие, ты видишь уродливый лик в каждом, кто соврал хоть раз на этой неделе. Она внутри них, она поглотила их разум и управляет их чувствами, их поступками и их желаниями. Теперь она знает, что она раскрыта, ведь ты знаешь о её существовании. Ты начинаешь бояться. Бояться того, что однажды она придёт за тобой. Она знает, где ты, она выслеживает каждый твой шаг, подбираясь невероятно близко, смотря на тебя сквозь глаза ближайшего к тебе прохожего. Вспомни, ты же помнишь, правда? Помнишь, как на тебя смотрят люди?! Это уже не они, это Ложь. Она следит за тобой. Она знает обо всех твоих передвижениях и контролирует каждый шаг, каждый твой вздох. Она готова напасть. Готова убить твою душу и занять её место. Она готова подчинить тебя своей всеобъемлющей силе. Она уже близко. И ты прекрасно знаешь это. Ты поплатишься за то, что знаешь. Тебе не следовало знать об этом. Мир уже не станет иным, ведь ты знаешь, что из глаз симпатичной студентки на тебя смотрят глаза Лжи, а не симпатичной брюнетки с третьим размером. И после осознания этого пути назад нет. Вокруг остались лишь единицы настоящих людей, которые ещё не знают о её существовании, или тех, кто никогда не лгал. Осталось так мало тех, кто ещё Человек. Так мало тех, кто способен на сострадание, на самоотдачу и взаимопомощь. Так мало тех, кто за «спасибо» готов перевести бабушку через дорогу. Нынешние детки просят за такой «героический подвиг» деньги или хотя бы шоколадку. Какая мелочь! Какая сущая простота — перевести бабушку через дорогу! Просто помочь человеку, который прожил в два, а то и в три раза больше тебя, который проработал часов больше, чем ты сидишь за экраном компьютера! А такие «герои» нынче за бесплатно не геройствуют. Ими управляет Ложь, которая сожрала их души задолго до того, как они научились говорить.

***

Снова листопад. Первый после последних летних ливней. Сколько раз в жизни я видел его? Двадцать четыре? Двадцать пять? А он меня? Какое ему дело до единственной реально существующей единицы измерения — времени? Никакой. Он вечен, а мы исчезаем. Живём лишь жалкий миг по сравнению с размахом времен года, полнолуниями, закатами, рассветами и землетрясениями. Какое дело всем им до наших забот? До платежей по счетам, получения загранпаспорта и прав, покупок еды в магазине. Они — вечность в сравнении с людской жизнью. Они — истина. Листья, окрашенные во все оттенки огненно-рыжего и желтого падают, кружась, беззаботно и безвозвратно. Пути назад нет, они оторвались от веточки дерева, что их питала. Теперь только один путь — повиноваться величайшей силе гравитации — опуститься на асфальт и сгинуть, рассыпавшись в ничто под ногами прохожих. И так год за годом, осень за осенью. Новые и новые листья делают свой последний в жизни выбор, отрываясь от дерева и улетая в никуда. Что им до наших забот? Что им до падений самолетов, продажных девиц на дорогах, дорогого алкоголя и похмелья? Что им до культуры, музыки, образования? Что им до Шекспира, Гёте, Брэдбери? Что им до чашки эспрессо после бессонной ночи перед экзаменом по анатомии? Что им до стука колёс, когда едешь сквозь вечереющую дымку в новое путешествие? Что им до языковых барьеров, гомосексуализма, демократии, суверенности? Что им до чёрных дыр, далёких галактик, теории вероятности и предсказаний об апокалипсисе? Что им до цветов на бесконечных полях в провинциях Франции? Что им до величественных соборов Флоренции и великих итальянских мастеров Возрождения? Что им до архитектуры, живописи, графики и скульптуры? Что им до цен на нефть, газ, котировок валюты, подделки жизненно важных лекарств, болезней, национализма? Что им до войн, безумия, ненависти? Что им до звёзд, которые они видят всего несколько секунд во время своего необычайно прекрасного и в тоже время печального, душераздирающего, первого и последнего полёта до земли. Они видят звезды впервые, не зная ни их названий, ни расстояния до них. Иногда бывают моменты, когда хочется быть одним из этой бесконечной вереницы падающих листьев: ощутить на себе ускорение свободного падения, зная, что твой вес не соизмерим с его величиной и поэтому падение покажется немыслимо долгим. Хочется лететь, уносясь вдаль от родного, лететь, лететь, видеть звезды и быть счастливым, хотя бы это краткое мгновение… Не важно, что будет дальше, какие огромные подошвы вытрут ноги об твоё сухое цветное тело, уже не причиняя боль, но ломая изнутри на мелкие частицы. И ничто на этом свете не обладает большей значимостью, ничего кроме этого великолепного полёта.

***

Вы спрашиваете, куда катится мир? Я скажу вам куда. В общество психов и дегенератов. Вот что ждёт всех нас. Вот какой мир нас ждёт. Не будет ничего иного, как неизменное отупение общества. Любой, кто отличается от некого «среднестатистического идеала» — уже псих, и не важно, сколько сотен или тысяч книг он прочёл. Не важно, как он мыслит и говорит, если у него нет того, что есть у «идеала», он — псих. Каждый десятый сегодня входит в число «психов», доброе утро. Кто-то создал моду, и теперь она управляет людьми. Общество потребления — вот кем мы стали. Марионетки в руках маркетологов, впихивающих новомодные ненужные вещи, лишь бы продать, иначе получит выговор, вычет из зарплаты и так далее. Можно говорить о бесконечности безразличия. Люди врут людям. Люди продают людям ненужные побрякушки, чтобы эти люди через несколько лет продали им еще более ненужный бред. Замкнутый круг безразличия. Кто виноват?! Виновата власть. Власть, которая не в состоянии ничего контролировать. Власть, которая сделала деньги настолько важными, что из-за них можно убить. Власть, которая не в состоянии объяснить человеку минимальные моральные принципы, потому что сама их нарушает ежесекундно. Власть, которая пойдёт на всё ради власти, но убеждает никого больше так не делать. Логика без логики. Правление без авторитета. Диктатура демократии. Власти нужны марионетки и тупицы, чтобы быть выше их. Чтобы управлять тупицами, в тоже время рассказывая остальному миру, какое в стране хорошее образование, забывая говорить о невероятном давлении рекламы и пропаганды того, за что при фашизме или социализме попросту бы расстреляли. Проще быть киборгом-терминатором, выполняя заданные команды, вбитые в твою операционную систему каким-то гением или инженером-создателем, чем быть обыкновенным рабом-патриотом, голосующим за глав демократического государства. Лучше не знать, что тобой управляют, чем сознательно отдавать свою свободу в бразды правления какого-то удачливого пробивного политика партии, выбившейся в государственную думу в результате громадной избирательной компании, в которую вбухали сотни тысяч долларов, грязно отмытых на какой-то подсобной сделке. Проще быть глупой марионеткой, чем ещё более глупой жертвой рекламной кампании государства. Не помню, какое сегодня число, да и какая разница. Утро. Я ориентируюсь только по часам. Маленький двигатель, отсчитывающий секунды жизни. Я давно хотел сходить кое-куда. Мне нужно было прозрение. Мне нужен совет. Мне нужна ясность мысли и наставление. Черт подери, мне нужен Он.

***

Сев, а свой автомобиль, даже забыв умыться после пробуждения, но не забыв одеться, я направился в город. Тишина и пустота улиц всегда радовали глаз. Остановившись, я вышел из машины. Я на месте. Чуть улыбаясь, я вошел в незапертые двери. Церковь никогда не запирают. Здесь нечего красть. Если ты крадешь у бога — ты придурок. Я подошел к ровным рядам скамеек, обмакнул пальцы в освященную воду и перекрестился. Как-то даже удивившись тому, что я вообще умею это делать. Далее — дело за малым. Надо было найти свечу и окропить её своей кровью. Но свеча это должна быть в елее. Положение дел моё было хуже некуда, пока я не увидел заветную баночку на первой скамье. Я подошел к ней, достал уже заранее освященную свечу, чуть смазал елеем, сам не до конца веря во всё это. Я подошел к алтарю и поставил свечку к еще двум на большом подсвечнике, незаметно на основание капнув своей крови. Будто кто-то специально оставил этот подсвечник для меня. Не долго думая, я решил не заморачиваться и сел на скамью. Надо было начать разговор. Склонив голову, я начал молитву за здравие… кого бы вы подумали? Люцифера. Мне нужен этот библейский бунтарь, потому что я считаю себя таким же, даже не имея права вообще считать себя кем-то. Один в этой чертовой системе взбунтовавшийся против спокойствия и безрассудной несправедливости. — Эй, брат, — после первых слов обращения, вернее мыслей, моя свечка потухла, будто незаметный ветер прорвался в святые сиены и потушил именно ее. Звонок дошел. — Ты же слышишь меня? Я знаю, что слышишь. Думаю, ты даже видел все мои убийства. Помоги же мне. Я глуп, что пришел сюда, ведь ты и так меня знаешь. Достоин ли я места в Аду? Достоин ли я хоть чего-то в этом гребанном мире? Прошу, скажи мне. Свеча снова загорелась, когда я встал и отправился восвояси. Священник выглянул из-за двери и улыбнулся тому, что даже в столь ранний час люди приходят поговорить с всевышним. Как же он ошибается…

***

Думаете, инквизиция в Европе была для того, чтобы истребить ведьм и магов? Вовсе нет, власть истребляла неугодных. Тех, кто слишком много знал. Конечно, чтобы скрыть следы своего истребления, казнили ещё и красивых девиц, но порой это были те самые дети неугодных власти. Власть — самая заразная болезнь на свете. Когда меня выпнули из модельного агентства, я нашел подработку в газете, был внештатным корреспондентом и искал сенсации, вернее сказать рылся в старых статьях, корректировал их и впаривал газетам как новые. Это было первым глобальным обманом в моей жизни. Однажды я прочел занимательную статью, которой тогда не придал особого значения, хотя она вызвала бурю негодования в СМИ, и забыл о ней до недавнего времени. Смысл статьи заключался в следующем. Наши американские ученые фальсифицировали документы по поводу лечения рака. Только представьте себе: вы больны раком, ходите на дорогостоящие процедуры, пускаете себе по венам практически золотые препараты, а они бессмысленны! Я даже попытался представить свои эмоции в тот момент. Я прихожу на процедуру, сажусь на кушетку, мысленно приготовившись что уж на этот раз препарат точно спасет меня. Я заворачиваю рукав, немного нервничаю и к черту полностью снимаю пиджак, оставаясь в футболке. Прохладный ветер из приоткрытого для проветривания окна заставил вздрогнуть, едва коснувшись меня своим дыханием. Медсестра — лет сорока с небольшим, — хмыкает и улыбается. Она думает, что мне страшно. А мне банально холодно и мысль о том, что она считает меня трусом, уже заставляет улыбаться в ответ. Суть даже в том, страшно мне на самом деле или нет, её это не волнует. В её мозгу все равно ничего не сработает. Простая работа — втыкать пациентам иглы с препаратами в вены, даже не задумываясь о том как их зовут, ничего не рекомендуя как врач и так далее. Меньше забот — легче жизнь. В голове моей медсестры остался ещё с детства факт того, что все боятся (хотя бы подсознательно) уколов, тем более в вену, тем более капельниц. И ты ни за что не докажешь ей обратного, как бы ни старался. Весь её вид говорит о том, что она утешит тебя, если ты вдруг расплачешься, как маленький. Сначала она на тебя грозно посмотрит, закрепит иглу, проверив, чтобы капельница делала свою работу как надо, и, возможно, даже принесет тебе чаю, предварительно спросив всё ли в порядке. Вот где рождаются стереотипы. Но ведь она не плохая. Да, скорее всего, она просто заложница стереотипа, созданного ею самой. Но она безобидна, как и её мнение по поводу того, что все боятся уколов. Вряд ли по ночам она выходит на охоту и нападает на людей в тёмных переулках, засаживая им уколы в шею. Медсестра не торопясь моет руки, распаковывает лекарство, достает шприц и садится на стул возле меня. Я снова дергаюсь от дуновения ветра. Медсестра улыбается. Она пережимает мою руку выше локтя, чтобы попасть в вену, и я чувствую, как рука начинает понемногу неметь. Это такое привычное и в тоже время странное ощущение. Ощущение, знакомое ещё с детства. Ощущение, которое навсегда остаётся в памяти, но каждый раз будто просыпается и играет новыми, но такими знакомыми красками. Медсестра оставляет мою руку в покое, открывает бутылочку с лекарством и «заряжает» систему капельницы. Подыгрывая ей, я немного напрягаюсь, когда она обезвреживает спиртом сгиб локтя и проверяет вены. Подыгрывать всегда интересно, особенно зная, что эта игра отзовется на цели весьма и весьма положительно. Медсестра немного улыбается и бурчит что-то вроде «все хорошо». Я зажмуриваюсь, когда игла протыкает кожу и доходит до вены. Сыграть лёгкую дымку головокружения не так уж и сложно, что я и делаю, пользуясь моментом. Наконец сестра попадает в вену, закрепляет иглу и вручает мне кусочек ваты с острым запахом спирта — моя игра действует — она действительно подумала, что мне плохо. Я чувствую иглу в своей вене, немного прикрываю глаза. Я чувствую, как лекарство капля за каплей попадает в мою кровь, оно немного холодное — только что из холодильника, где и хранилось. Я чувствую, как холод пробирается сантиметр за сантиметром, охлаждая вену изнутри. Я чувствую, что это лекарство, чёрт возьми, должно спасти мою жизнь. Я улыбаюсь, открывая глаза. Медсестры уже нет рядом, она пошла ставить укол ещё кому-то или, быть может, перекусить. Лекарство сквозь резиновую прозрачную трубочку капает медленно, равномерно попадая в вену сквозь полую железную иглу. Какой умник придумал столь сложное и одновременно простое устройство? Из бутылочки по каплям лекарство втекает вниз под действием силы тяжести и без дополнительной помощи извне достигает своей цели в недрах организма пациента! Прикинув, что капельница будет вкачивать в меня лекарство ещё минут пятнадцать, я достаю телефон и решаю прочесть статью, которая случайно попалась мне на глаза. Строчки, которые ловит мое сознание, действуют словно электрошок. «Главные шарлатаны в этом мире — фармацевты, которые лечат рак. Рак развивается из-за вирусов, а не только от патогенных факторов, вроде радиации, курения или чего-то в этом роде». Я не верю своим глазам. Лекарство, холодящее мои вены поднимается всё выше. Ещё раз пробежавшись по строчкам, меня охватывает дрожь. Я плачу деньги за плацебо? Что за воду производят компании-миллиардеры, если, чёрт подери, химиотерапия и облучение не способны убить вирусы?! Перед глазами всё начинает плыть. Я убираю телефон в карман. Я чувствую, что ещё пару секунд и я взорвусь. Взорвусь от негодования. Взорвусь от ненависти к алчным псевдоврачам, которые только и делают, что выкачивают из несчастных деньги вместо того, чтобы по-настоящему лечить. Целые корпорации, которые производят неизвестно что, якобы для профилактики рака. Подумать только, какие миллиарды крутятся в руках этих засранцев, наживающихся на болезнях людей. На одной болезни, которая считается неизлечимой. Нам говорят, что рак неизлечим только для того, чтобы мы оставили в аптеке целое состояние, покупая лекарства, которые нас не вылечат! Почему все молчат? Почему никто не противится таким огромным ценам на лекарства? Неужели у народа не возникает никаких подозрений? Почему мы настолько слепо верим всему, что нам говорят. Почему мы всему, особенно тому, что говорят врачи?! Я не могу больше этого терпеть. Бунт одного вызовет бунт толпы. Надеюсь. Прохладное лекарство в вене добирается до шеи и это становится последней каплей. Поднимаю глаза на стеклянную бутылочку, наполовину полную. Перевожу взгляд на свою руку, которую за эти несколько минут я не сдвинул ни на миллиметр. План побега. Безумный и абсолютно ясный план побега молниеносно разверзается в моей голове, подобно вспышке молнии. Бежать. Надо бежать. Это лекарство — пустышка. Такая же пустышка, как медсестра, что так умело попала в вену и убежала по своим делам. Все вокруг ложь и обман. Но только медсестра не знает этого. Она абсолютно уверена в пользе лекарства и в том, что я выздоровею. Будто услышав мои мысли, она появляется в кабинете. Рядом с собой она катит подставку для капельницы, не такую, как у меня, а с колесиками. — Сэр, можете погулять, у меня здесь еще один пациент. Как закончится лекарство — подходите. Я киваю, следя за тем, как умелые руки переставляют бутылочку с лекарством на другую подставку. Я встаю и быстрым шагом удаляюсь, слыша позади себя крики медсестры, чтобы я не шёл слишком быстро. На её голос оглядываются сидящие в коридоре пациенты и опасливо смотрят на меня. Перед собой я вижу только большие стеклянные двери в конце коридора — путь к свободе. Даже не думая о том, на каком этаже нахожусь, я иду к ним, еле как тащу за собой подставку. Люди расступаются с криками и пытаются меня остановить. Сзади бежит медсестра, но это всё от меня так далеко, будто доносится из другого мира. Вдруг перед глазами люди начинают просвечивать. Штукатурка начинает тускнеть и сереть, обваливаться. Я иду, не останавливаясь, дико оглядываясь по сторонам, не замечая боли в локте — капельница уже почти оторвалась и кровь стекает по руке, пачкая мою одежду и капая на пол. Время будто останавливается. Утихают крики больных и медсестры, воздух становится будто теснее и сырее, как в старых заброшенных помещениях. Я шагаю, но в тоже время не двигаюсь с места. Вожделенная дверь с прозрачными стеклами никак не приближается, боль в локте становится все сильнее, и я вытаскиваю иглу из вены, оглушая себя криком. Вокруг всё вновь обретает краски, голоса возвращаются. Продолжая кричать, я падаю на колени. Кровь тут же заливает новенькие джинсы, оставляя бордовые пятна и промачивает их насквозь. Всего за какие-то мгновения я ощущаю кровь под джинсами. Не в силах встать, я опираюсь здоровой рукой об пол и вскрикиваю. Снова будто смена кадра — больных нет, серые стены с облезлой штукатуркой и разбитой плиткой на полу. Закричал я как раз от того, что в руку впился осколок плитки. Никогда не замечал за собой, чтобы я когда-то был чересчур восприимчив к боли. Никогда не думал, что меня вот так может сломить обычная игла от капельницы. Боль пронзила меня насквозь, так сильно и внезапно, что я не устоял на ногах, а когда упал, думал, что уже больше не поднимусь. Стряхнув впившийся осколок плитки и вздохнув, увидев, что из ранки также пошла кровь, я попытался встать. Звуки оглушили со всех сторон и сильные руки медсестры быстро подняли меня на ноги, которых я не чувствовал. Вокруг всё закружилось, но руки держали удивительно крепко, к ним присоединились ещё одни. Наконец почувствовав ноги и поймав реальность, чтобы она не кружилась, я вырвался из рук и направился к заветной двери. Медсестра с помощником рванули следом, но боль придала мне ещё больше сил и я достиг цели через полминуты, заметно оторвавшись от преследователей. Обоими руками схватившись за ручки, вскрикнув сквозь зубы, я со всей дури рванул их на себя и открыл, сорвав замок. Звуки исчезли, на этот раз навсегда. Передо мной возник тот же балкон, что и тогда, несколько недель назад после инцидента в бассейне. Сзади на меня рухнула подставка для капельницы, неприятно ударив по спине и свалившись на пол, зазвенев в идеальной тишине невероятно громко. Раскрошившаяся штукатурка некогда белых поручней раскрошилась, казалось, ещё сильнее. Здание разрушалась намного быстрее, чем должно было, его будто разъедало изнутри какая-то неведомая сила. Это было единственным, что меня пугало в моём существовании. Это здание будто было живым, и его жизнь заканчивалась. Добравшись до балкона, я вдохнул свежего воздуха. Злость на ложь, которую распространяют про рак, поразила меня полностью. Раздвоение во времени и пространстве сбило меня с мыслей и остановило. Неопределенность — вот что случилось со мной. Я не знал, что со мной произошло. Рука болела, но кровь уже почти не шла. Вопросов было намного больше, чем ответов. Кто поставил мне капельницу? Я сам? Что я вколол себе? Шагнув на балкон, я повернулся и посмотрел на подставку и остатки капельницы. В полой трубочке примерно на пять сантиметров была моя кровь, а в бутылочке остатки раствора. Вздохнув, радуясь, что я вкачивал себе по крайней мере не воздух, я зашел на балкон. Прохладный вечерний воздух освежил мысли. Какой смысл от меня, если я всё равно не смогу помешать всему дерьму, которое происходит в этом мире? Небо своей темнотой без единой звезды давило так сильно, что, казалось, сдавливало мозг. Хоть бы единая тучка, и тут же стало бы легче. Монотонность слишком настойчива и неприступна. Она пугает своей приторностью и постоянностью давления. Она стремится убивать не меньше лезвия самого острого клинка на поле битвы. Темнота врывается прямо в мозг, разрывая каждую мысль изнутри, как маленький атомный взрыв, подчищая всё, до самых маленьких мыслей и побуждений. Я стою полностью опустошенный и понятия не имею, что будет через минуту, что будет завтра, через неделю, через год… И, самое главное, мне абсолютно плевать. Время не заставило себя ждать. Внезапный порыв ветра с монотонных небес обрушился и сбил меня с ног. Но только я не упал. Я начал падать дальше балкона, сквозь него, продолжая чувствовать дуновение ветра, которое сбило мое равновесие. Реальность вокруг исчезала, обдавая меня то жаром, то холодом, выворачивая внутренности наизнанку. Сквозь балкон я падал дальше, только вокруг меня сгустилась тьма. Подняв голову, я ещё видел каменное основание балкона и приторно одноцветное небо, но они были будто в сужающемся тоннеле. И вскоре видение балкона исчезло. На миг меня оглушила тишина — и в следующее мгновение я прозрел. Увиденное и прочувствованное свело меня с ума окончательно, хотя я продолжал соображать и даже понимать, а главное, всё чувствовать, и это было самым ужасным. Я повернул голову направо и увидел свою руку, прибитую гвоздем к какой-то поверхности. Спиной я ощущал лишь небольшой холод, но разум, даже считая всё это сном, бил набатом о том, что гвозди в каменную поверхность в реальности вбить невозможно, или возможно? В следующую секунду я прочувствовал всю боль и закричал: помимо правой руки, также была прибита левая, ровно посередине ладони, и ноги — чуть выше щиколотки. Я закрыл глаза, часто дыша и мысленно представил себя распятым, как Иешуа, в огромном каменном пространстве, но одновременно нигде, в полнейшей тьме вокруг, только моё тело будто кто-то подсвечивал. Паника внутри начала нарастать. Открыв глаза, не веря собственным ощущениям, я осмотрел себя насколько мог. Я был прикован цепями, помимо распятия. Цепи удерживали руки, обвив локти и ноги — под коленками, а помимо этого — еще и вокруг пояса. С губ сорвался смешок. Доигрался, Дин, вот тебе расплата. Истерика поднималась, а моей голове с нарастанием боли, будто пробуждаясь ото сна. Хотелось материть тьму вокруг, будто от этого станет легче, или стены раздвинутся, пропуская хотя бы глоток свежего воздуха. Истерика медленно переходила в панику, а паника — в инстинкт самосохранения. Пытаясь успокоить хотя бы дыхание, я снова закрыл глаза. Я закрыл глаза и попытался проснуться. Это было самым глупым из всего, что я мог бы сделать. Надо сказать, что сделать я мог, ровным счетом, только ещё хуже. Закрыв глаза, я почувствовал, как из ран сочится кровь, как она стекает по рукам и ногам, устремляясь вниз, повинуясь силе притяжения, и падает куда-то в неизвестность. Кроме собственного дыхания, криков и стонов, в этом пыточном пространстве я ощущал чье-то присутствие. Не успел я привыкнуть к боли, как стало немного светлее и я заметил, что всё вокруг, начиная с моих ног, начинает погружаться в чёрную дымку, которая причиняет сильнейшую боль и практически расплавляет — как кислотой — кожу до самых костей. Хочется кричать, но не получается. Боль настолько сильна, что перехватывает дыхание. Нехватка воздуха только добавляет боли, обжигая легкие невозможностью совершить вдох. Я не вижу своего мучителя, но точно знаю, кто это. Иных вариантов быть не может, я сам просил Его об этом. Перед глазами, но будто где-то в голове предстают картины моих убийств, каждая жертва которую я забыл и ещё не успел забыть. — Будешь ли ты убивать, если увидишь судьбы тех, кого ты уже убил? Голос появился из оглушающей тишины. Низкий и пронизывающий, будто отрезвляющий от боли. Раны тут же затянулись, будто их и не было, но боль осталась, как тяжёлый осадок в виде ржавчины. И больше — ни слова. Вновь обрушились пытки и мучения, но, когда я думал, что хуже быть уже не может — кроме того, что от боли я так и не потерял сознания ни разу, — началось самое ужасное. Сначала меня окружил ледяной холод, поглотив со всех сторон, долго и мучительно. Мои мышцы заледенели, кровь перестала перемещаться по телу, а сердце практически остановилось. Я думал, что это конец. Освобождение от боли. Освобождение от желания убивать. Освобождение от этого проклятого мира. Нет. Я слишком рано начал радоваться, недооценив своего мучителя. Кто же отпустит такого как я? Если ад существует, и я сейчас нахожусь в нем, наверняка каждый демон хочет со мной познакомиться. Может быть и не хочет. Может быть, я ещё слишком мало убил чтобы заслужить место в аду. Или же хватит? Что же я делаю здесь, если не заслужил? Быть может, вот он, ад, и это всё, что осталось от моего мира. Всё, что я заслужил — лишь пытки и боль. Никакой экскурсии по кругам до нижнего, никаких обязанностей и даже никаких объяснений прав, как в суде? Мысли в те секунды даже рассмешили меня, вызвав на лице улыбку. Интересно, пытка тишиной является одной из самых жестоких? Тишина оглушает, нанося удар за ударом по самым уязвимым местам — по слуху, мыслям и ощущениям. Эти удары ощущаются так же ясно, как если бы я стоял в полдень перед дверями церкви и слушал, как звонят колокола. В той же тишине я не успел заметить, как холод перестал действовать и в считанные секунды я оказался объятый пламенем. Я горел. Горел, как чертов факел. Вот он — удел убийц. Гореть. Чувствуя запах своей же горящей плоти, я всё-таки отрубился на пару секунд. Но секунды эти показались мне самой долгой вечностью. Это было избавление, будто подарок на рождество. Я очнулся на том же самом месте, на балконе. От моего тела вверх к небу исходил пар, как от только что выключенного чайника, потому что весь я только что горел. Я лежал на полу под открытым небом. Всё тем же отвратительно монотонным небом без единого облачка. Небо и было адом. Ангелов не существует. Если бы добро было, оно бы не допустило такого дерьма в этом мире. Не допустило бы болезней, голода, чумы, национализма и насилия. Я заслужил всё это. Но это только начало. Я собрался с силами и сел на колени. Сидя на коленках на том балконе, я знал. Я уже знал, что это был только пробник Ада, пробник пыток. Я уже знал, что меня Там ждут. Я уже знал, что мой палач накаляет цепь в адской печи Там, чтобы сцепить мои руки и хохотать от моих криков и запаха жженой плоти. Я уже знал, что цепи эти сквозь кожу живота вживят в меня, раскаляя пламенем снаружи, чтобы я горел внутри. Эти цепи воспламенят мои органы: мои кишки, мой желудок, мою селезенку, мою печень. Я буду чувствовать запах жженой плоти собственного тела и невыносимую боль, которую будет вызывать каждый испепеляемый орган. Я буду чувствовать эту цепь внутри, зная, что мои руки не смогут дотянуться и достать ее, пусть даже ценой ещё более нестерпимой боли, разорвав переднюю стенку и уже поджаривающиеся мышцы. Я знаю, что буду желать этого. Желать вытащить из себя эту цепь, чтобы прекратить муки. Но я не смогу это сделать, потому что руки мои будут терзать терновые венки, как у Иешуа. Мои руки будут распяты точно также, как и мои ноги. Я буду висеть на чёртово распятии и кричать от боли выжигаемых изнутри органов. И это будет только началом. Будет только началом, потому что я — не мученик. Потому что я — убийца. Я поднял глаза к небу. Поднял их не потому, что поверил в то, что оттуда на меня кто-то смотрит и смеется моему наказанию. Я поднял их не потому, что хотел попросить спасения, ведь меня всё равно уже не спасти. Я поднял их для того, чтобы ещё раз узреть это монотонное небо. И только в этот момент я понял, почему оно такое. Это безразличие небес к моей личине. К моей персоне, возомнившей себя тем, кто может беспрепятственно и безнаказанно лишать людей жизни по своему желанию. Это безразличие к моей судьбе жалкого существа, гоняющегося за избавлением от боли, чтобы потом окунуться в ещё более ужасающую боль. Это безразличие к жизням всех таких, как я. Это безразличие ко всем нам, к людям. К тем, кто читает свои молитвы, по ночам заливает подушку слезами, моля о помощи. Это безразличие к маленьким детям, чьи ноги не способны держать их жалкий вес. Это безразличие к дряхлым старикам, уже отжившим своё, но ещё продолжающим вдыхать эту удушающую кислородную отраву. Это безразличие ко всем живым существам, чей мир не идеален. Скажу больше — это безразличие ко всему. Если каждая секунда существования невыносима, если жизнь кажется Адом, почему жизнь после жизни должна быть менее трагичной? Если Богу всё равно, то почему я должен участвовать в движении воздуха по дыхательным системам окружающих? Я должен срывать остатки пушечных залпов эритроцитов, гоняющих кислород по клеткам. Ты знаешь, что кислород — это главный элемент горения? Водород, сгорая в кислороде, становится водой. Человек, сгорая в своих непотребствах, становится животным. Не всё ли равно, где гореть — на земле или в Аду, если гореть всё равно придется? Наши легкие не воспламеняются только потому, что кислород вокруг не стопроцентный. Он разбавлен другими газами до состояния невозгорания внутри нас. Какой-то злой колдун разбавил кислород, чтобы он убивал нас медленнее, как вода в чайнике на плите закипит медленнее, если убавить огонь. Все мы — вода на решетке плиты, а огонь — кислород, с каждым столетием убывающий в нашей атмосфере, чтобы мы жили чуть дольше и чуть дольше мучились. Тот колдун — не спаситель, он — палач. Он наблюдает за нами и радуется. Каждый наш вздох приближает к дню смерти своим маленьким шагом самой-самой медленной черепашки, только вылупившейся из яйца и уже бегущей в море. Какая ирония. Для всех существ, кроме человека, в этом мире существует естественный отбор. У нас же он атрофировался, но не потому, что стал ненужным, а потому чтобы увеличились страдания. Для того, чтобы люди сами добивали тех, кто не годен к этой жизни. Тех, кому ещё при рождении в мнимом паспорте не поставили отметку о пересечении границы жизни. Тех, кто родился, хотя не должен был. Всех тех, кто должен умереть в силу своих отклонений в самочувствии от некой всеобщей нормы, необходимой для длительного самосжигания в разбавленном кислороде Ада не в Аду. Каждый такой «лишний», кто не умрет самостоятельно, потому что заботливая мамочка с первых же дней потащит его по всем врачам, всё равно обречён. Он обречён только потому, что отбора не существует, потому что мы — люди. Мы — раса, у которой не должно быть естественного отбора. Раса, у которой калеки должны мучиться, но жить, чтобы составлять общий график никому не нужной по сути, но такой важной для государства демографии. Раса выжигаемых кислородом по собственной воле. Раса самодовольных мазохистов, горящих изнутри. Выродки, объявившие Спарту вне закона, хотя прекрасно знающие, что её законы были истиной. Что те, кто не заревел при первом вдохе, жить не должны. Они должны быть выброшены самими же матерями со скалы, потому что у здоровых людей не могут родиться калеки. Потому что мать эта грешила прелюбодеянием до брака и уже не может иметь полноценных детей. И её так же в скором времени бы скинули, когда она бы принесла к той скале второго бездыханного страдальца. Разве не понятно, что все отклонения наши — результат неправильной жизни? Разве не ясно, что небесам на нас плевать? Не ясно, что дети рождаются больными чаще всего от убивающей нас экологии, а не блудницы-матери, как это было прежде? Разве не понятно, что экологию эту создают специально, чтобы неугодные, больные жители умирали. Чтобы мучались и умирали те, кто не должен был родиться. Чтобы выжила только «элита», облагороженная часть общества, достойная жить в будущем. Часть общества, не имеющая отклонений. Часть общества, которая создаст новую расу сверхлюдей? Мы идем к этому ужасающе быстрыми темпами. Мы едим отравленную еду и вдыхаем отравленный воздух, потому что должны умереть, чтобы уступить дорогу тем, кто будет жить после нас. Но кто останется жить, если выхлопы вдыхают все. Если все мы — каждый из нас — хоть раз ел отравленную еду. Какой же выход из этого опасного лабиринта? Не рождаться вовсе? Выход — отказаться от продолжения рода, если ты убогий? Дать дорогу полукиборгам будущего? Или сражаться за небо над головой, не пускающее убийственные солнечные лучи сквозь озоновый слой и ещё чёртову кучу слоёв атмосферы? Выбор делаешь только ты. Но скажу тебе, что сражение уже проиграно. Оно проиграно с той первой секунды, когда ты, оглушив акушерок, сделал первый вдох.