Куколки

Не помню, сколько я пробыл тогда на балконе. Может быть, всю ночь, может быть, две. Я лежал в отключке по крайней мере до рассвета. Первые капли дождя, барабаня по моей спине и замерзшим пальцам, безжизненно распростёртым по полу балкона, выдернули меня из забытья. Встав на ноги, я первым делом спустился на землю. Очутившись на твердом асфальтовом покрытии, я наконец перестал желать испытать на себе силу земного притяжения. Я перестал хотеть спрыгнуть с того злосчастного балкона, бывшего когда-то давно мраморно-белоснежным, теперь лишь молочным, с остатками не смытой дождем чьей-то крови и моих слез. Балкон выступал из здания подобно большой веранде, приподнятой над землёй, где она по обыкновению должна располагаться, и прикрепленной на высоте третьего этажа. Балконы были также на четвертом и на пятом. Мои мысли порой занимали рассуждения о том, почему у этого здания лишь пять этажей и крыша. Возможно, пять — это символ пятиконечной звезды Давида, переиначенной в звезду спасения всех психобольных? Может быть, пять — это число стихий, по совпадению также обозначенных на звезде, — воды, огня, земли, воздуха и квинтэссенции? Может быть, пять — это чувства человека: обонянием, осязание, зрение, слух и вкус? Хорошо, если я прав, то третий этаж и балкон — это центр пятерки, центр звезды и соединения пяти стихий. Тот самый реальный проход в другой мир, правда, в моём случае, это Ад, а не страна Оз. Любым другим возможным гипотезам я не придавался. Мне хватало той боли, которую я испытал, будучи распятым заживо, а потом сожженным. Это было реальностью. Руки и стопы ещё болели там, где были гвозди, будто стигматы на теле мученика, кровоточащие и вполне осязаемые, хоть и скрытые от чужих глаз. Я чувствовал всё, боль была реальна, и теперь нет смысла отрицать это. Я буду гореть, хочу я этого или нет, потому что я сам выбрал такой путь. Я сам выбрал своё будущее. Я сам выбрал себе наказание. Я не смею просить короля Ада быть его слугой. Я не заслуживаю быть кем-то кроме груши для отрабатывания упражнений по пыткам. Я не имею на это права, ведь я — никто.

***

На днях я начал диктовать свой дневник в аудиоформате, потом, быть может, буду снимать и в видео, потому что мне осточертело печатать. Единственное, что меня напрягает — нет гарантии, что меня не взломают и не зальют всё это в сеть. Однако, это вовсе не останавливает. Я наконец понял своё назначение. После моей смерти я оставлю идею. Идею, которая не умрет. Идеи вообще никогда не умирают. Они, подобно обелиску невидимой и непостижимой утопической славы, остаются в воздухе прозрачными кристаллами, проникают внутрь всех поверхностей и живых существ, паразитируют, создают колонии и отвоевывают территории. Идея — это то, что будет жить вечно. Это первый подлинный вечный двигатель, созданный человеком. Созданный мозговой деятельностью человека. Употребляемый людьми против людей. Будучи сформированной, только начав действовать, идею уже не остановить. С самого первого шага, идея начинает жить вне своего создателя, своей собственной непредсказуемой жизнью. Идея — это паразит, способный к выживанию в любых условиях. Первые идеи были рождены умами ещё задолго до нашего времени. Одной из первых идей была идея завоевания территории. Идея господства над себе подобными. Идея власти. Когда первый задумавший эту идею человек подчинил другого своей воле, он родил идею. И идея эта начала распространяться с невероятной скоростью. Я вижу, как она прожигает умы до сих пор. Я чувствую, как люди желают подчинить своей воле всё вокруг. Сама идея подчинила своей воле людей. Тот первый, кто придумал её, уже давно мёртв, но идея его жива, и она будет жить, пока люди не исчезнут с лица земли, потому что они поражены ею. Считаете, что власть это не идея? Но власть - это наркотик. Единожды попробовав управлять, остановиться уже невозможно. Единожды подчинившись идее, ты следуешь ей всю жизнь. Власть — это идея. Всеобъемлющая и безграничная. Идея — это зараза. Один раз вдохнув ее, будто воздух, назад уже не выдохнешь. Не сможешь освободится. Попав внутрь тебя, твоего мозга, твоей плоти и крови, идея захватывает контроль над тобой. Она берет в свои руки узды правления твоим мозгом, а значит и всем телом, всем твоим существованием. Ты никогда не сможешь освободиться, лишь раз подумав о ней. Она — как воздух для лёгких, вдохнув впервые при рождении, ты обречен дышать до конца своих дней, потому что в воздухе содержится кислород, необходимый для каждой клеточки твоего организма. В утробе матери ты не дышал, ты не был подвержен этому. Но, вздохнув лишь раз, уже не можешь больше не дышать. У идеи принцип тот же самый. Она витает вокруг тебя, отражаясь в каждой выпитой кружке кофе. В каждой открытой двери. В каждом повороте ключа. В каждой упавшей снежинке. Она повсюду рядом с тобой. Она охраняет тебя, дает тебе силы, говорит с тобой, когда ты одинок. Она становится частью тебя в ту самую секунду проникновения в мозг. Она настигает тебя в каждом прочтенном слове. В этикетках на продуктах, в словах политиков, в градусах из прогноза погоды. Она смотрит на тебя каждой каплей дождя, оставшейся на стекле в гостиной. В падающих осколках кафеля с потолка дома после землетрясения, что ты увидел по телевизору. Она рядом с тобой. Она напоминает о себе ежесекундно, она заставляет следовать за собой, она подчиняет тебя своей воле. Я сформировал идею уничтожения всех, кто мог бы быть красивее меня. Но если эта идея попадёт в мозг кого-либо ещё, начнётся хаос. Идея паразитирует, захватит клетки мозга, заставляя нейтроны передавать только нужную ей информацию. Если ещё хоть один будет убивать всех, красивее него, это будет уже не остановить. Красота — лишь объективный диссонанс обманчивости. Она может быть ужасно великолепной и доподлинно отвратительной. У каждого в мире своё понятие о красоте. Если хоть один возомнит себя не красивым, будучи зараженным моей идеей, он начнёт убивать всех, кого увидит. Я говорил как-то о записи умных мыслей за гением. Записывая, часто пропускаешь много деталей, очень важных деталей. Так и с идеей. Культивировав в моем мозгу абсолютно совершенной. Идеальная идея власти вряд ли была такой, какой мы ее видим сейчас. Первоначальная Власть была вовсе не алчной кровожадной мразью. Нет, она была благородной. Человек, желая объединить несколько племен, — не могу быть уверен, что привожу верный пример, — решил взять на себя ответственность быть главным. Это было важной необходимостью, а не желанием подчинить весь народ своей воле. Сейчас же мы видим полнейшее искажение этой идеи, особенно, когда она воплощается в сексуальной среде, названной подчинением. Добровольная передача власти одного человека другому. Какая горькая ирония. Никто не имеет власти над собой как таковой, но спешит овладеть ею над всеми. Как вода, в которую попадает лёд, спешит согреть это новое вещество, уподобив его себе. Каждый индивид имеет власть над чем-либо. Своей одеждой или гаджетом, к примеру. Но, лишь тот, кто управляет народом, имеет ту самую искаженную власть, которая, как всем кажется, является настоящей. Исходных идей уже давно не существует. Они исказились, трансформировались, превратились в ужасных трехголовых монстров-церберов, готовых вцепиться в глотку любому, кто решит вторгнуться в их владения. Хочу ли я видеть этот хаос? Хочу ли я видеть, как люди убивают людей, пораженные моей идеей, как проказой или сифилисом? Хочу ли я видеть, как мир начнет захлебываться в крови. Как кровь будет стекать про тротуарам, витринам магазинов. Как кровь будет стекать с тротуаров в стоки канализации. Как брызги ее будут на одежде каждого. Как она окропит стены подземных переходов. Как кровавые следы рук украсят стены станций метро. Как люди начнут писать на стенах кровью, кровью недавно убитых их руками людей. Я хочу видеть, как будут драться на улицах, один на один, забивая друг друга до смерти, слизывая с костяшек кровь побежденного. Хочу ли я видеть, как ненависть поглотит каждого человека на земле? Сначала одного, потом уже десятерых, через час — тысячу, через день — миллион, через месяц — весь мир. Хочу ли я видеть, как в фонтанах Флоренции, вместо чистейшей воды будет циркулировать чья-то кровь? Хочу ли я, чтобы улицы Европы перестали мыть из-за непрекращающихся пятен крови, превратив асфальт в сплошной кровавый Хеллоуин. Хочу ли я? Да. Я бы вылил на эти улицы тысячи и тысячи литров перекиси водорода, и смотрел, как народ веселится на пенной вечеринке. Хочу ли я начать новую войну, которая не закончится? Хочу ли я видеть повсюду кровь, чтобы она попросту перестала смываться с рук? Да. Определённо. Я хочу видеть, как мир погрузится во тьму. Это будет весьма занятно. Я буду наблюдать за всем этим, будучи пеплом, развеянным над водами Рейна. Я хочу сидеть на последнем ряду в зале кинотеатра и видеть, как люди только начинают убивать. Незаметно, в полной тишине всаживая нож в грудную клетку. Я хочу видеть, как будет капать кровь с сидений, сливаться по ступенькам, капая огромными каплями, своим красным естеством пачкая отполированные пластиковые выступы. Я хочу видеть дикие глаза людей, увидевших это, когда включат свет. Как они заразятся моей идеей, будто кровь, испаряясь только при включении света, попала в их легкие вместе с моей идеей. Я хочу видеть как загорятся их глаза и как они набросятся друг на друга, голыми руками и зубами открывая мясо до костей. Я хочу видеть крови на их руках и лицах, как она стекает, добавляясь к остальным потокам крови, пропитывая тканевые сидения насквозь. Я хочу видеть, как потоки крови достигнут выхода из зала, преодолеют порог, выльются в остальной мир. Как каждый, кто пройдет мимо и увидит эту кровь, также сойдет с ума и начнет убивать. Затем, я встану со своего места, и добью оставшихся полуживых дикарей. Они не смеют противиться мне, ведь я — первоисточник. Я выйду из зала и отправлюсь домой, упиваясь каждой увиденной каплей крови. Я — родоначальник идеи. Я создатель. Психопат ли я? — спросите вы. Да, определённо. Я — новый Наполеон, я — новый эгоцентричный Гитлер. Я — возмездие самой идеи, всех идей, которых извратили с начала времён. Я — дух этих молящих об искуплении голосов, что кричат в моей голове. Я слышу их. Голоса идей, всех до единой. Миллионы извращенных задумок. Миллионы переделанных на свой вкус и цвет точек зрения. Израненных, растоптанных и переиначенных концепций, взглядов и слов. Я слышу их зов, они хотят справедливости. Они жаждут возмездия, и я — их оружие. Я дух всех деформированных, обезображенных, развращенных, фальсифицированных от первоначального данных. Я — дух возмездия. Я полон ненависти. Я чувствую её силу, и я готов взорвать весь этот мир, чтобы от него не осталось ни следа, кроме праведников в монастырях и кучки буддистских монахов. Наверное, только они заслуживают жить на этой бренной земле. Я перевел в аудио практически всё, что было напечатано и теперь у копов больше шансов поймать меня, но почему-то никто не спешит хакнуть мой сайт и распространить часы этой аудиенции. Этого самого грандиозного раскаяния. Этой исповеди. Думаю, максимум, за что меня могут привлечь — это клевета. Все копы думают, что убийца урод — морально и внешне. Максимум, что они подумают, прослушав эти дневники, что я — свихнувшийся журналист, который был на месте всех преступлений, записывая всё до мельчайших подробностей. Думаю, если я сам залью всё это в сеть, надо мной будут смеяться. Общество, привыкшее безоговорочно верить своим правителям, никогда не поверит в истину, которую глаголет человек, далекий от власти. Хоть прямо сейчас могу стать, пойти в полицейский участок, сдать всё это и меня отпустят. Ну, или, позвонят моему психиатру, на худой конец... Как же мне не хочется видеть его грустные глаза. Вообще не хочу видеть его, он напоминает мне Сэма. У него Его глаза, серые, пронзительные. У него Его дыхание. У него такие красивые длинные пальцы с едва заметным маникюром. Я одержим идеей убить Сэма, а затем и своего психиатра. Я ясно вижу, как мне не поверят. Мне не поверит никто. Волк в овечьем обличье никогда не докажет свою виновность. Даже если я убью кого-нибудь на глазах полиции, меня оправдают и упекут в психушку. Я уверен в этом на тысячу процентов. Ни одному тупому копу не придет в голову, что я убийца, только потому что я подхожу под тип тех, кого убиваю. Никому и в голову не сможет прийти, что я специально придумал всё это. Что я вполне здоров, не считая диких головных болей, лекарство от которых — смерти невинных людей. Я специально выдумал, что убиваю лишь тех, кто может быть красивее и успешнее меня — это уловка, чтобы всегда быть невиновным, точно подходя под описание собственных жертв. На самом деле, мне уже плевать, красивее они или нет. Мне просто надо убивать. И я убиваю по созданному трафарету, не нарушая придуманной идеи. Она не смогла подчинить меня себе. Я поглотил ее, одолел. Я до сих пор слышу, как она скребется изнутри, прося её выпустить, чтобы истребить людей. Я сильнее идеи. Я и есть идея. Идея смерти. Ты рождаешься зрителем, свидетелем твой эпохи жизневремени, которая угасает, рассыпаясь в пепел каждым первым летним утром, смываясь ветрами забытья возможностей свой же собственной памяти, еще не успевшими согреться от морозной зимы. Чем ты старше, тем меньше событий из детства ты способен вспомнить. Меньше синяков памяти всплывает в твоем сознании, ураганом срываясь в пропасть и навсегда пропадая в пространстве и времени. И никто, никто и никогда уже не сможет восстановить твое детство, сложив воедино пазл памяти, создав единую картинку. Каждый новый год жизни вгрызается своими острыми когтями, как кондор в ежедневную обеденную жертву. Он разрывает ее на сотни тысяч маленьких частей, у которых настолько неровные края, что собрать их воедино необычайно трудно. Попробуй вспомнить прямо сейчас сколько шагов ты сделал в тот самый первый день, когда научился ходить?! Ты не вспомнишь, никто не вспомнит. Вспомнить количество шагов просто немыслимо, хотя бы потому, что ты тогда ещё не умел считать. И даже если бы хотел сосчитать эти шаги, то не смог бы. Не вспомнят этого и твои родители, потому что они тоже не считали. Ты рожден зрителем не просто так. Созерцатели спектакля не могут и просто не имеют права вмешиваться в происходящее на сцене, будто между залом и актерами выстроено пуленепробиваемое стекло. Будь ты даже гениальным режиссером, ты не имеешь право вмешиваться в ход спектакля, потому что-то, что происходит, то, что написано, менять нельзя. Нельзя менять, добавлять или убавлять что-то в произведение. Первое писание всегда идеально. Испортив его, идеала уже не добьешься. Так же и жизнь. Каждое произошедшее событие по-своему уникально и идеально, несмотря на то, каким бы ужасным оно не было. Всё идет именно так, как должно идти. Чтобы было проще, представь, что твоя жизнь — всего лишь написанный по невидимому сценарию спектакль, а ты — актёр, не знающий сценария, но играющий по заведомо единым, непоколебимым правилам. Сценарий этот заверен у нотариуса и подписан директором, пусть невидимым, и возможно даже не существующими вовсе. Смирись с тем, что твоя жизнь уже продумана до мелочей, и тогда будет легче. Обуздай свое желание делать каждый день не похожим на предыдущий. Они всё равно будут похожи, потому что они — дни жизни, и чем-то иным они в любом случае никогда не станут. Всё в этом мире подчинено одной системе, просто невероятных масштабов системе. И эта титаническая громада и есть жизнь. Ужасная и непобедимая сила вселенной. Ураган внутри тебя, который хочет сломать эту систему, вырваться из неё, найти способ жить иначе — это один из «солдатов» системы. Как программа Смит в Матрице. Как «оппозиция» Старшему брату в книге «1984». Обман. Часть системы, которая хочет тебе помочь — это и есть система. Выхода нет, а все усилия лишь усугубляют привычный ход мироздания. Ты думаешь, что практически вырвался. Что вот там за последней дверью другой, новый, свободный мир. Но, нет. За той дверью этот же самый мир. Система может позволить отклонения, чтобы запутать тебя, ввести в искушение, дать «выиграть». Но это всё — фальшивка. Выхода нет. Система построена замкнуто. Представь себе, что круг — это и есть система. Как скоростная трасса по стадиону. Как колесо для белки или мыши. Увеличивая скорость, вроде бы видя где-то там финиш, мы только тратим силы, бегая по кругу. Колесо это, подобно громадному аттракциону, будет крутиться столько, сколько надо для того чтобы обмануть тебя. Оно может крутиться хоть всю твою жизнь, маяча финишем перед твоими глазами. Это единственный на данный момент вечный двигатель. Только выход из системы — мнимое освобождение — это даже не смерть. Колесо, крутясь всю твою жизнь останавливается в последние секунды перед смертью. Но останавливается оно только для того, чтобы ты увидел истину: это был бег на месте. Кто скажет, куда делась Греция? Куда пропала та великая страна, подарившая миру древнегреческих богов, невероятную архитектуру пантеонов, Александра Македонского, лавровый лист, олимпийские игры и оливковое масло? Неужели у всего, имеющего такой мощный и яркий рассвет, есть и неумолимый закат, упадок, а потом и вовсе исчезновение? Такое, прежде могучее государство, в 20 веке измельчало, утопло в долгах и разрушенных древних замках. Почему через две тысячи лет греки уже не помнят в себе крови Геракла, Ахиллеса, Одиссея и Македонского? Почему греки перестали быть великой державой, позабыв свои корни? Что произошло, и будет ли так со всеми?! Народ Майя также пал уже давно. Ныне, смешавшись с населением испанцев и американцев, практически потеряв свою культуру и привычки, они уже не помнят значения собственного календаря, и многие даже не умеют читать. Неужели яркость взлета — это плата за неизбежное искрометное падение? Каждая победа — это удвоенный шаг назад, в пропасть забытья? Александр Македонский, создав громадную империю, после своей смерти растерял всё, кроме величия и имени. Может быть, и в правду самосовершенствование хуже саморазрушения? Но кто сейчас поощряет разрушению памятников прошлого в Азии и падении нации греков? Кому это на руку? Правительству? Ещё один шаг в забытье? Ещё один минус в пунктах образование и человечности будущих поколений, чтобы вырастить из них тупых бездушных зомби? Не трудно управлять теми, кто не знает своей истории и обладает интеллектом уровня амёбы. Почему раньше звезды светили ярче, мотивируя пассионариев всея земли идти в атаку, чтобы над народом его было этих звёзд как можно больше? Почему сегодня звезды перестали мотивировать? Не от того ли, что мы не помним свои корни, своё прошлое, свою кровь? И нет на свете силы для рождения должного числа пассионариев, чтобы они способны были дать толчок забродившим умам человечества. Уже не сыскать путь к просветлению, когда маленькие, годовалые дети априори зависимы от гаджетов. Уже не показать света тьме в душах малолеток, пьющих, курящих и предающихся блуду в свои неполные тринадцать. Нет пути назад, когда весь свет потерян. В умах населения погасли даже самые маленькие свечи, они заменены энергосберегающими лампочками. А лампочки эти для экономии энергии, порой, и не включаются вовсе. Мозги не используются, используется тело, и по большей части своей оно используется неподобающе, оскверняя душу и затемняя разум. Залезая в такие дебри и тупики, хода из которых не найдёт даже самый превосходный проводник, знающий самые непролазные дебри тьмы. Никто уже не поднимется на Олимп и не разбудит богов, чтобы они спустились и наладили дела людей, а лучше наслали потоп, чтобы проучить и очистить заблудшие души и забродившие умы. Боги умерли. Надежды больше нет.

***

Я стоял и смотрел на этот балкон, а потом побежал. От здания до стоянки было метров сто, не считая забора с колючей проволокой, чтобы не разбежались особо буйные пациенты, но проволока была давным-давно разрезана, и до машины я добрался через считанные секунды. Всё вокруг подо мной горело, не так, чтобы это было глюком, хоть оно им и было. Песок под кроссовками воспламенился, и резина начала расплавляться, заставляя меня сбавить скорость бега, застыв в немом крике боли и страха. Огонь полностью сожрал мою обувь, оставляя разве что восторгаться отвратительным зловонием горелой резины, пластика и ткани. Сбавив скорость, я остановился совсем. Под ногами была не иначе, как лава, отнюдь не вулканического происхождения. Я посмотрел на балкон, отдалившийся от меня, а потом на машину, до которой оставалось каких-то двадцать метров. Я посмотрел на тлеющие кроссовки, будто оценивая их пригодность к передвижению. Ноги просто кричали от боли, и я начал понимать, что агония и страх лишь замедлили действие боли, потому что, когда остатки кроссовок развалились, я увидел ноги в огромных язвах от пламени и высокой температуры. Закричав, я из последних сил побежал к машине, упал перед ней, схватившись за ручку дверцы, успев вставить ключ. Почти отключаясь от боли, не решаясь смотреть вниз, я встал на колени и открыл дверь. Забравшись в машину, чувствуя, как безумно бьётся сердце, а за стеклом огонь пожирает остатки асфальта и моих кроссовок, я отключился.

***

Все великие истории должны заканчиваться на неожиданном моменте. Смысл всех гениальных произведений современности – неожиданный конец. Будь то смерть главного злодея ещё в середине фильма, когда всё идёт к тому, что он жив, но в конце, на самых последних минутах всё встаёт на свои места. Он мёртв. Наиболее благополучное стечение обстоятельств – смерть. Смерть, когда ты ещё можешь делать гадости, мешать всем и вводить всех в заблуждение, будучи хладным трупом, причём уже давно. Это самое прекрасное из рассказа и самая ужасная часть плана главного злодея. Но вот только для него этот выход – единственный. Быть живым – быть мёртвым. Не всё ли равно, если даже после твоей смерти, главный герой будет ломать голову: жив ли ты? Умер ли ты? Зачем ты умер и к чему всё это? И все эти вопросы, в сущности своей, не найдут искомого ответа даже в конце рассказа, в конце фильма. Образ главного злодея завершён только тогда, когда он непонятен до самого конца. В нём непонятно стремление к разрушению. Непонятно сторона – за зло или за добро. Непонятны помыслы и мотивация к тому, что он делает. И, самое главное, непонятен смысл его кончины. Как бы не был велик образ, у него всегда будут изъяны. У любого образа, кроме образа злодея. Зло идеально. Зло совершенно. Зло безупречно ровно настолько, насколько оно ядовито для участников произведения. На уровень погружения и отравления умов, которые созерцают представленное произведение. На уровень хаоса, который Зло создаёт вокруг себя. Чаще всего, уровень хаоса определяется законами хаоса душевного. Хаоса в размышлениях Хорошего Главного Героя. Хаос может быть ограниченным, безграничным и постоянным. Постоянным он становится, попадая в мозг зрителей, и оставаясь там после окончания показа фильма или прочтения произведения. Такой хаос абсолютен. Он заставляет подчиняться. Оставляет свой образ в сознании, возможно, до самой смерти его носителя. Становится некоторыми базовыми настойками, которые включаются «по умолчанию» и уже не выключаются никогда. Возможно, они прячутся в закоулках сознания, покрываются пылью, но не теряются. Образ, который оставляет осадок, оставаясь на дне пробирки из тончайшего стекла для химических опытов. Образ, который въедается настолько сильно, что его не смыть. Не смыть только потому, что он находится уже не на поверхности, он въедается внутрь, пробирается в самую глубь, и остаётся там навсегда. Остаётся ярким маяком для образов, подобных своему. Лишь единожды, восхитившись идеалом Зла, мы начинаем коллекционировать образы. Всего лишь подсознательно. При этом нейронная паутинка памяти и вовсе долгое время может не работать, если мы хотим вспомнить эти образы. Но это вовсе не значит, что образы исчезли. Они продолжают играть ещё долго. Долго, так долго, что время становится лишь задним фоном, вторым планом, ненужной, бессмысленной материей. Образ вклинивается в часть сознания, будто вирус, меняющий часть ДНК, в результате чего, белковая нить оказывается неспособной вернуться в изначальное состояние. Концентрация плохих качеств в одном человеке. Настолько плохих и в таком соотношении и количестве, что они достойны соединиться и создать Героя. Разумеется, Антигероя. В противовес Злу всегда должно быть Добро. Никому не будет интересно читать рассказ о нежити, если она только и будет делать, что творить зло. Без конфликта не будет бестселлера. Не будет аплодисментов и успеха. Только противоборствующие стороны заслуживают внимания. Если человек однообразно хороший или однообразно плохой – он не интересен. Только в диффузии Инь и Ян, подобранных практически в пятидесятипроцентном соотношении, возможно бесконфликтное существование личности. И такая личность будет считаться общественным идеалом. Каким-нибудь копом, который окончил полицейскую академию с отличием, имеет безупречный послужной список и всегда раскрывает даже самые сложные дела. В противовес идеалу, играя на контрастах, должен быть идеальный преступник. Плохой парень, который попал в тюрьму ещё по малолетке и посещает злачные места, как церковные служения. Машина для убийств – беспринципная сволочь. Идеал, которого заслуживает идеальный коп. Естественно, в благом стечении обстоятельств, первый поймает второго, снова засадив его за решётку. Но при этом будут ярко и красочно показывать, как коп гонится за преступником. Можно показать, как при стрельбе рушатся витрины магазинов, гибнет пару сотен людей, кого-то берут в заложники… но кульминацией всегда будет их борьба на первом плане. Наплыв кадра. Эти двое – Добро и Зло – дерутся, пока добро не победит. В данном случае, не наденет на Зло наручники. Весьма заурядный финал заурядного голливудского экшена. Такого финала никогда не встретишь в реальной жизни. Вряд ли копам разрешат палить по дорогостоящим витринам, растрачивая пули на какого-то преступника. Если даже этот преступник совершит покушение на жизнь президента. Порой, пули стоят дороже, чем мнимый антихрист, за которым могут послать целую роту спецназа. Деньги превыше спокойствия населения. Приоритеты меняются. Бытие не должно заканчиваться на перевешивании денежных ценностей над ценностями духовными. Неужели церковь прошла такую долгую историю ради возвращения к хаосу, который был до этого? Снова соберутся группы рыцарей и пойдут завоёвывать себе территорию? А что потом? Возвращение в каменный век? Срезание пласта истории из-за крушения идеалов и общественных порядков? Синтез биологического конца и конца морали. Всё вокруг поглотит мрак, и уже никто и ничто не сможет спасти мир. Будет Новый потоп, новый Ледниковый период. Нужен новый Апокалипсис. Необходимо инкрустирование света в тьму, которая поглощает умы каждого живущего на земле. Абсолютно каждого, будь он наркоманом, убийцей или невинным младенцем на руках матери. Хаос уже распространился по миру. Каждый, кто родился, вдохнув отравленный воздух этой планеты, уже поражён. Он требует очищения. Приглушив динамик, мы не убавляем звук музыки. Звук вообще невозможно убавить, потому что его не существует. То, что мы слышим, - лишь колебания воздуха. Сотрясение молекул, которыми мы дышим, которые сотрясаются от того или иного взаимодействия предметов. Музыку невозможно приглушить или выключить. Нет такого слова, чтобы описать мои размышления. Музыка никогда не затихает. Можно называть музыкой что угодно – звуки дождя, скрип качелей или звучание скрипки, а может быть, даже целого оркестра. Звуки окружают нас всю жизнь. Если мы лишимся звучания вокруг нас, то начнём сходить с ума. Идеальная тишина порождает смерть сознания. Музыка сама по себе никогда не заканчивается. Начиная звучать в одном месте, она переходит в другое, когда инструмент перестаёт играть. Потенциальная энергия переходит в кинетическую и обратно, никак иначе. Энергия не может взяться из ниоткуда и исчезнуть в никуда. Музыка продолжается эхом, уносится ветром на многие мили, но не исчезает. Никогда. Законы физики нарушимы только во сне или фантазиях наяву, а ещё, конечно же в фильмах и печатных произведениях. Каждый автор, начиная создавать своё произведение, обязан знать. Никто, уже никто не может создать что-то новое. Всё новое – это хорошо забытое старое. Все идеи уже придуманы и все слова сказаны. Каждый из нас – это потомок прошлого, это страница старой, уже почти истлевшей книги. Мы – это повтор того, что уже было придумано ранее. Всё придумали за нас и до нас. Уже никто не сможет придумать что-то новое, если мир не забудет всё, что было ДО. Чтобы авторы могли писать заново, с чистого листа придумывая идеи, необходимо уничтожить историю. Просто уничтожить все электронные или письменные источники бесполезно. Есть такие люди, которые помнят какие-то произведения наизусть. Есть люди, которые могут дословно воспроизводить чьи-то речи. Есть люди, способные запомнить любые цифры в любом количестве. Есть люди, которые могут запомнить любые лица и заново нарисовать любую картину. Вспоминая всё, что было до. Как погибли древние цивилизации. Как мы все до сих пор не можем подняться на уровень, которого они достигли до своей гибели. На ум приходит только то, что необходимо уничтожение не истории, а всего человечества. Ну, или хотя бы, человечества, которое способно на вышеперечисленное. Нужно уничтожить уникальные таланты. Напрочь уничтожить само слово «уникальный», «уникальность», «уникум» и т.п. Нужно сравнять общество. Но не как при постройке социализма, нужно сравнять общество по бесполезности. Если все не будут ничего уметь, то нечего будет изобретать. Нечему удивляться. Со временем исчезнет телевидение как оригинальный жанр. Но, в первую очередь, исчезнут книги. Они будут пылиться на полках заброшенных библиотек. А люди, которые будут находить книги зимой, будут складывать их, поджигать и греться. Исчезнут также и книги электронные. Упрощение общества потребует сокращения слов в любой информации. Новости станут пятиминутными, а разговоры за чаем по вечерам – тишиной. Люди станут толстеть, вконец обленившись. Какой-то процент ещё будет работать, но вскоре восторжествует абсолютная безработица. Люди будут праздновать все праздники, создавая новые и празднуя праздники других стран. Так, каждый день станет праздником, пока у людей ещё будут деньги, конечно же. А так как работать никто не будет, вскоре начнутся грабежи и убийства. Начнут грабить банки, но те быстро опустеют. Переключатся на магазины, но в скором времени опустеют и они, потому что на заводах и фабриках остановился процесс производства. Люди, поначалу, будут безвылазно сидеть дома, но потом начнут собираться в маленькие кучки на улицах, и учинять разбои. Новости не прекратятся, хотя и будут уже не работой, а исключительно аспектом интереса для деградирующей нации. Полиция не будет защищать границы, а люди не будут единым народом. Каждый будет только за себя. Начнутся набеги на квартиры с целью захватить чужое имущество и подороже продать. Тот, кто будет скупать всё это, станет новым королём. Так общество вновь поделится на несметно богатых и абсолютно бедных. Президенты стран останутся одними из немногих, кого ещё будет заботить состояние общества. Они будут твердить с экранов телевизоров, что нельзя так жить, нельзя жить как животные. Но их уже практически никто не будет слушать. Людей попросту не будет дома. Они на улице – учиняют очередной набег на более слабых с целью пропитания. Мода перестанет быть модой, а эволюция потеряет смысл как научное слово. Само слово наука перестанет быть понимаемым. Ученые станут такими же бунтарями с улиц, хотя в них останутся моральные принципы, вроде «не убий» и докторского «не навреди». Все люди станут равны, а те, кто будет ещё надеяться на возвращение к «нормальному», станут изгоями. Первыми изгоями станут члены правительственной элиты. Они будут опасаться выходить на улицу, потому что все будут против них, будут желать их смерти. Президент станет самой ничтожной единицей общества, а тот самый барыга-скупщик краденного – эталоном, к которому будут стремиться. Эталоном, который будут идеализировать мамы для своих подрастающих деток. Уже целое поколение вырастет в абсолютном хаосе, думая, что он был всегда. Как сейчас, уже несколько поколений думает, что Мир был всегда, а война – лишь литературный вымысел. Переворот во власти будет лишь издали похожим на Дворцовый переворот, но будет более глобальным. Города вновь станут едиными – их теперь будут держать скупщики, которых объявят новыми президентами. Люди будут стремиться к единому обществу, несмотря на то, что многие погибнут от голода. Возможно, вновь возродится каннибализм. Тогда народ уже перестанет погибать от голода. Люди будут рождаться большей численностью, чем это было до того, как мир изменился, потому что перестанут действовать такие нелепые отговорки, вроде «мне надо сначала сделать свой бизнес и накопить денег», потому что бизнеса уже не будет. Общество, скорее всего станет возрождаться, снова приблизившись к тому же числу, что было до хаоса и голодных смертей, поразивших мир, будто чума. Размножатся всяческие секты, появятся новые религии и религиозные течения. Философы в отдельных группах людей снова начнут ораторствовать свои речи, вставая на старые картонные, деревянные или металлические ящики. Общество сделает широкий виток назад, к тому, что было раньше, только в большем хаосе. Люди забудут великих мастеров, будут жечь их картины и разрушать великолепнейшие здания. Артисты перестанут играть роли, а музыканты – петь. Люди начнут создавать новые идеалы красоты, круша статуи, растаптывая украшения и драгоценные камни. Исчезнет музыка как вид искусства, погребя за собой живопись, литературу и всё остальное. Машины будут сотнями тысяч валяться, создавая груды металлолома. И в этих грудах будут жить люди, создавая собственные общества, рода и целые поколения. Они будут поклоняться железному божеству – белому мерседесу или красному феррари, стоящему на сооружённом пьедестале, - как безумцы. Деградируя и деградируя день ото дня, люди забудут свои языки, объединяясь с другими народами, и через пару сотен лет на одном материке будет один общий язык. С лица земли исчезнет зелёный цвет глаз, а голубой станет небывалой редкостью, потому что уже сейчас у большинства карие глаза, а перемешиваясь, они вытеснят рецессивный зелёный. Уже никогда не создастся искусственный интеллект. Люди больше не вылетят за пределы планеты. Они вообще забудут о том, где живут, и что их мир – это лишь один из множества миллиардов миров во Вселенной. Люди забудут науки, забудут, как чистить зубы и умываться. Забудут, зачем на перекрёстках ещё изредка горит красный, жёлтый и зелёный. Вообще забудут такое слово «светофор», а машины так и останутся грудой заржавевшего металла по обочинам дорог. Некоторые из машин станут частью оборонительных баррикад от нападения других групп соседних безумцев. Снова будут драться палками и кулаками. Оружие за ненадобностью заржавеет и покроется пылью. Моль съест все платья, которые некогда были модными, в составе которых есть шерсть, конечно же, иначе они будут безвкусны для этих назойливых насекомых. Чистая бумага исчезнет за своей ненадобностью. Все угрожающие письма будут писаться прямо на асфальте или на стенах оставшимися баллончиками с краской. Все ныне существующие прекрасные памятники будут разрушены, забрызганы краской, затенены огнивом пожаров. Белые колонны превратятся в серые и наполовину обвалятся, превратившись в уродливые изваяния – дань памяти погибшим моральным и культурным ценностям. Животные будут ходить среди городов наравне с людьми, пока их не истребят. Все отряды кошачьих, медведи и волки снова начнут нападать на людей. Уже никто не вспомнит, что лошади были неплохим средством передвижения. Прекрасные мостовые и дороги покроются зеленью – природа начнёт показывать свои права на владения каменно-стеклянными небоскребами и пустующими эстакадами. Буйная растительность покроет города, по которым будут бегать в полу-разорванных одеждах одичалые жители. Сеть и телефонная связь исчезнут и канут в историю, которую больше никто не будет писать. Люди, размножаясь только в пределах своих групп, снова породят болезни от инцестов и кровосмешений. Начнутся эпидемии и уродства, и они «выкосят» больше половины населения планеты. Люди начнут покидать большие города, забирая с собой всё нужное. Кто-то заведёт ещё работающую машину и зигзагами уедет из города прочь. Океаны выйдут из берегов и затопят Гавайи, Флориду, Мальдивы, Сейшелы, Венецию, Санкт-Петербург, часть островов Австралии и Южной Америки, половину территории вокруг больших рек. Перекроется сообщение между Северной и Южной Америкой, между Евразией и Африкой. Дикари, некогда бывшие элитой общества, будут убивать без разбора и есть своих же собственных друзей. Наркотики исчезнут, потому что люди забудут их назначение. Исчезнет философия, знания географии, отчасти медицины и всяческие нормы морали. Канта уже никто не вспомнит, а Фрейд - вернее, его теории, - расцветут во всей своей красе, став бессмысленными, в плане реализации в искусстве. Канут в Лету последние помнящие бумажные книги, журналистику и мир, каким он был раньше. Животные будут размножаться, и вскоре их станет больше, чем людей. Деградация будет постепенной, но абсолютной. Наступит точка невозврата, когда люди перестанут разговаривать, используя для общения лишь жесты и обрывки фраз, перестанут одеваться и мыться. Если люди перестанут вести себя как люди, это слова начнут процесс становления реальностью уже завтра. Ещё не передумал продолжать откладывать прочтение книги?