Куколки

Даже если я вычеркну пару сотен людей из истории мироздания, мне не уничтожить историю. Если я вычеркну из жизни лучших, сможет ли кто-то их заменить? Изменить новый пласт истории? Сможет ли он вырасти поверх уничтоженного, закрыть дыру общества? Зарасти, как коралловый риф, покрыться новыми, яркими, красочными личностями? Возможно ли возродить общество из руин ежедневного упрощения до примитивного? Возможно ли воссоздать давно утерянные знания, вновь обрести то, что было уже давно открыто, но бесследно исчезло из-за невежества людей? Какая мотивация стоит перед тобой, когда ты открываешь глаза? Станет ли она сильнее, если поменяется конечная цель твоего существования? Если твоей целью вдруг станет непременное желание образумить общество? Восстановить умственные возможности, давно потерянные, но ещё пылающие? Пылающие едва дышащим огоньком где-то под покровом пола в центре масонской церкви, где должен был гореть «вечный огонь»? Кто станет демоном вместо тебя? Кто позволит случиться тому, чего не позволяешь ты? Каждый отхватывает свой кусок торта, торопясь, чтобы отхватить побольше, да по шоколаднее. Торопясь, быстрее соседа, быстрее родного брата. Отпихивая еще недавно лучших друзей локтями, врезаясь в их скулы стилетами. Каждый старается как можно быстрее ухватить себе предназначение, потому что их слишком мало. Звёзд на небе меньше, чем кислорода в атмосфере. Мест на пьедестале меньше, чем людей, живущих на этой планете. Тем, кто не успел словить своё предназначение из рук богини Судьбы, остаётся лишь пустота. Влачение жалкого существования в никчемности и невозможности к созиданию абсолютно ничего. Такие сущности не могут даже забить гвоздь или сменить лампочку. У них всё валится из рук. Сыпется сквозь пальцы. Ускользает от взора. Чем быстрее бежишь, тем больнее будет падение, если внезапно споткнешься. Чувствовал ли ты хоть раз отчужденность от мира? Когда ты пытаешься что-то сказать, но каждый раз перебивают? Пытаешься стать лучше, но тебе говорят, что ты ничтожество. Смотришь на небо, а тебе шепчут, что бога нет. Видишь себя великим ученым, а становишься за кассу Макдональдса, имея на руках «красный» диплом. Твою нишу занял более быстрый бегун. Он получил лавры победителя, а ты остался ни с чем. Думай об этом, каждый раз, когда лишь на пару секунд опаздываешь на автобус. Каждый раз, когда тебе наступают на новые белые кеды. Каждый раз, когда ты терпишь неудачу. Просто знай, что ты не успел запрыгнуть в вагон маленького поезда с вакансиями предназначений. Ты не получил повышения, потому что какой-то двоечник, твой бывший одноклассник, едва родившись, уже победил тебя в незримой схватке за предназначение. Театр изначально тоже создавали не для развлечения. Для кого-то он был настоящей пыткой. Каменные сидения, немного пологие и холодные, на которых ты вынужден сидеть несколько часов в постоянном напряжении. А всё из-за того, что в полисе стало слишком много человек. И я говорю не о полисе страхования, а о городе Древней Греции. Слишком много людей праздновали расчленение очередной прекрасной жертвы в честь бога виноделия Диониса. Люди, обезумев от прошлогоднего голода, выбрали самого красивого юношу и самую красивую девушку. Несколько дней кормили их, а затем передали жрецам, чтобы те… Нет, ты не представишь. Разорвали их на части голыми руками. И люди от этого кайфовали. Праздновали этот кровавый праздник и искренне радовались. Больные ублюдки? Или же загнанные овцы? Раньше за каждую стихию и государственную — назовём это так — отрасль отвечал какой-то идол, бог. Сейчас же за всё отвечают люди. И всё стало еще хуже. Пусть всё как было, так и будет, пусть всё останется. Пусть все и вся будут деградировать. Хочу видеть эту забавную аффектацию и деструктивизм сознания, когда люди думают, будто слова, сказанные в нашем веке новы, представляют собой такую великую мудрость, что «круче», более заумно и идеально уже не скажешь и не придумаешь. Пусть будет так. Пусть все думают, что высказывания и строки песен нынешних артистов — это их неологизмы, их фразы, их философские заключения. Пусть будет так. Пусть только я и ещё лишь несколько сотен будут знать, что это не так. Что все истины, которые мы сегодня знаем, все истины, которые сегодня доказывают учёные, уже были сказаны и доказаны за долго до нас. Это было сделано в Междуречье Тигра и Евфрата, затем Древней Грецией, а затем Римом. Но Рим уже сам ничего не создавал. Народ, покоривший Древнюю Грецию, окруживший себя множеством рабов, уже не хотел что-либо создавать, он просто жил, подстраивая под себя всё, что было создано ранее. Римские правители не издавали новых законов, а артисты и философы — новых текстов и сочинений. Римляне — первые, кто начал творить плагиат. Осознанный, специальный плагиат, ныне называемый «интертекстуальностью» или «интертекстом». Осознанное или неосознанное заимствование слов, целых абзацев или даже глав, с последующим прибавлением этого богатства в свое сочинение, в свой труд, с отсутствием (или присутствием) отсылок к отплагиатченному произведению. Пусть так, пусть все думают, что их мысли — первоисточник. Пусть. Я рад этому. Я рад выходить на улицы и видеть то, что сделали за долго до нас, но сегодня называют новшеством. Люди забыли то, что было раньше, что было ДО. Люди забыли историю. Люди не хотят её учить. Это скучно, это не интересно. Это дело «батанов». Невежество — один из наименее опасных аспектов. Вот, к чему мы пришли. Говоря «мы», мне так не хочется причислять себя к этому деградирующему обществу. Не хочется, но я часть него. Я мечтал бы жить отшельнической жизнью монаха. Я был бы счастлив отделиться от общества. Там, в горах или в закрытом монастыре, мои слова были бы вполне реальным первоисточником. Там я бы познал истинное счастье — ничего не иметь, и быть счастливым за то, что ничего не имеешь. Но безумцам нет места среди святых. Мир сужается до одной белой точки, мгновенно вырывая из глобальных рассуждений. Вернее, до белой комнаты, и такой же белой смирительной рубашки, болезненно ограничивающей движения, плюс ко всему, ещё и привязанной к не менее белому стулу в белой комнате. Чем больше белого, тем больше мозгу кажется, что комната безгранична. Ребра параллелепипеда не разграничиваются опорами и палками. Всё, до самой последней белой обои — белое. Даже носки на твоих ногах. И это пьянит сильнее любого алкоголя. Это разгоняет кровь от легких, заставляя задыхаться. Это вызывает панику и замкнутость даже внутри собственной черепной коробки, потому что забирается внутрь. Белизна забирается под твою черепушку и стучит изнутри грозным набатом. Пытается сдвинуться с места. Хочется метаться по комнате, чтобы найти едва заметное разграничение в правом нижнем углу стены — дверь. Убежать. Убежать, и никогда, никогда, никогда больше не попадать сюда. Если бы выбирали самую лучшую камеру пыток, то это место заняло бы почётное первое место, среди психопатов, конечно же. Белый цвет — это безграничность. Это не отсутствие цвета, это все цвета сразу, объединённые в один. Слишком много белого вызывает раздражение, внутренне утомляет, экзальтирует. Создаётся ощущение веселья, будто тебя окурили веселящим газом или марихуаной. Хочется смеяться, бегать по комнате, в безумии натыкаясь на предметы (если бы они были). Это сводит с ума окончательно. Спектр безумия разграничивается только точками отсчёта и окончания, которых ты не видишь, которых ты не можешь создать. Они создаются сами, будто рождаясь из пустоты и превращаясь ровно в такую же пустоту, когда это необходимо. Электроны вертятся вокруг своего ядра точно также как мы должны вертеться вокруг своей идеи, чтобы сделать её независимо совершенной, притворить в реальность. Сделать идею живой и осязаемой.

***

Подумываешь над дефицитом реальности, когда гаснет свет? Или же реальность начинается только тогда, когда завязываешь глаза солнечным лучам, закрывая шторы, и тушишь энергосберегательные лампы? Реальность начинается во тьме. Всё началось во тьме, во тьме и заканчивается. Всегда. Темная сторона всегда прекраснее светлой, она манит как магнит всех тех, кто не нашёл убежище в добре. Свет по утрам выстраивается сверхъестественными агентами, маленькими полупиксельными точками, обволакивая подоконник, проникая через него в комнату и дарит забвение от реальности, которую ты создаёшь во сне. Многие живут только своими снами, потому что отвратительная реальность вокруг, порой, ужасает до невозможности. Подумываешь, насколько ты далёк от тех людей, которые тебе нравятся и как близки те, которых хочется убить? Думаешь о том, как далеки желания стать хоть на один процент умнее, зачитываясь книгами и не чувствуя прибавления ума? Хочется быть маленькой снежинкой, падающей с неба, чтобы потом, завершив свой головокружительный полёт, стать одной из миллиарда себе подобных, слиться с ними, стать их частью. Чтобы потом, возможно, тебя выбросил на лопате дворник, перекинув одну часть сугроба на другую. Забросил лицом вниз, на другие снежинки, заставляя забыть о необходимости наполнить лёгкие воздухом, потому что этого не надо, ведь ты больше не человек. Чтобы потом из этого сугроба маленький мальчик выбрал именно тебя и твоих собратьев, скомкал в снежок и бросил в своего друга, дурачась. Какое веселье кидаться снегом, просто смеяться, непринуждённо, от всей души. Мы забываем о простом счастье в душной погоне между этажами социальной лестницы, ведущей в никуда. Хочется совершить этот искрометный, никем не замеченный полёт, и погрузиться в забытье соединения со своими собратьями, которых ты не знал прежде. Хочется быть незаметным, крошечным, прозрачным. Таким прозрачным, чтобы пропускать через себя свет, не принуждая его менять траекторию падения на землю. Возможность находиться в трёх физических состояниях при различных внешних условиях — вот, что может вода и не могут люди. Подстраиваться, создавать свои реальности, целые библиотечные системы реальностей, наполненные настолько невероятными мирами, что, читая их, не хочется возвращаться в реальность. Губы, которые хочешь поцеловать, должны находиться на максимально далёком состоянии, чтобы не нарушать законы древнегреческой идиллии. Не нарушать гармонии внутри себя, одновременно подчиняясь законам Древнего Рима о смирении и верности, но уже себе, а не государству. Для этого вовсе не обязательно облачатся в чёрный для отпугивания людей, или вовсе идти в монахи, чтобы отречься от мира. Можно быть сдержанным и не прибегая к помощи внешнего мира и внешних сил. Суть твоей жизни зависит только от тебя. По древнегреческой идиллии любое искажение, даже обычная улыбка — уродливо. Идеал — это полное спокойствие, непоколебимость. То, что сейчас в мире уже недостижимо. «Джоконда» Да Винчи — идеал, но и она не самый идеал идеала. Идеала, именно древнегреческого, а других, возможно, и не существует вовсе — они мнимы — можно достичь только путем полного отсутствия всего. Аркадия. Горная область Греции, которая и была той самой идеальной страной, в которой можно было достичь единения с природой один на один, отдохнуть от шумного города и найти самого себя. Можно творить и уничтожать себя, целые города и страны. Это просто. Худших везде большинство. Ведь делали же это многие люди. Революционеры, художники, музыканты, политики, драматурги. Чем больше смиряешься с миром вокруг, чем больше сдерживаешь себя, свои порывы, эмоции и желания, тем больший взрыв они принесут в конце концов. Революция без танцев не стоит того, чтобы её устраивать. Революция должна исходить из одного человека, а не толпы. Толпа — это опасный элемент общества, ею одновременно можно и невозможно управлять. Она способна боготворить и убивать, потом по одному оправдываясь за содеянное тем, что был частью толпы. Сдержанность и дисциплинированность — вот, чему учат в армии. Толпы молодых людей, едва достигших совершеннолетия, отправляются на службу государству не просто так. В этом возрасте внутренняя энергия максимально, и если её не перенаправить на физические занятия, строевую и боевую подготовку, то может случиться непоправимое. Наибольшее количество революционеров было именно мужского пола. Энергия не может взяться из ниоткуда и деться в никуда, поэтому нужны сдерживающие факторы. И самым идеальным из них стала воинская обязанность. Единственное, что умели мужчины раньше — воевать. Это сейчас многие становятся психологами, дизайнерами, стилистами. А что дальше? Женственность? Может быть, китайская мечта чтобы мужчины рожали, действительно станет вполне обыденной реальностью? Я всё время сравниваю, как было раньше, и как всё есть сейчас. Раньше мужчины действительно были мужчинами. Были воинами, рыцарями, сражались за родину, погибали на дуэлях. А что осталось сегодня? Только посмотрите на этих худых согнувшихся очкариков. Каждый третий, кого не спросишь — дизайнер, стилист. Вокруг только одни подвернутые джинсы, а то и леопардовые стринги. Женщины давно победили, они теперь сильный пол. Они выигрывают международные соревнования, боксируют. Всё больше и больше «слабый пол» можно увидеть за рулем, так как мужики же, наоборот, всё чаще ленятся и так и до конца своих дней даже не садятся за руль. Парикмахеры, модели, сопливые романтики, и ни одного действительно стоящего. Тусующиеся в клубах, дергающиеся под «кислоту», а отнюдь не панки, металлисты с длинными волосами и даже не шахтеры. Что же стало с миром? Всему виной цветная революция? Феминистки? Или же, как бы мне не хотелось говорить этого, 70 лет без мировых войн? Всё, если не будет атомной войны, ряды военнослужащих займут женщины! Я уверен в этом на все сто процентов, можете казнить меня за такие слова. Как смотреть на этот мир, если слабый пол — уже не слабый? А «сильный» пол и не думает воевать против этого. Всех всё устраивает. Всегда устраивало и всегда будет устраивать. Сколько бы я не говорил, сколько бы не призывал менять что-то, мои слова не стоят ровным счётом ничего, и я прекрасно осознаю это. Настала другая эра. Эра доминирования женского пола. Слава феминисткам и гомосексуалистам! Слава пищевым добавкам и фастфуду! Слава проституции и отсутствию образования! Слава деградации! Чаще всего я сам себе надоедаю такой болтовнёй. Добро возвращается — говорил я себе. Добро должно возвращаться. Обязано. Я верил, безропотно верил в это. Никакие другие пути для добра просто не может быть. Ведь как ты обращаешься с другими, так будут обращаться с тобой. Но, нет. Все философы нагло врали, ну, или просто не знали, что говорят. Из всего добра до меня бумерангом не дошло ровным счётом ничего. Ни миллиардной доли процента. Ни капли. Совсем ничего. Даже вакуум по сравнению с этим — просто огромный мир, полный жизни. Ложь, которую нам дают философы — это ложь во спасении. Ложь, необходимая для того, чтобы можно было жить. Выживать. Существовать. Я всегда делал максимальное количество добра. Я верил, как последний идиот, что всё вернётся. Я верил, что добро вернётся добром, даже большим, чем было затрачено на его сотворение. Это не вытеснение воды объёмом тела, равным количеству вытесненной воды. При погружении именно так определяют суда, в особенности, конечно же, вражеские. Я до последней секунды верил, что добро вернётся. До того самого вечера, когда весь мой мир изменился. И я понял: добро дало мне подзатыльник. Такой подзатыльник, что все мои желания и помыслы стали тьмой. Они полностью вытеснили желание творить добро желанием причинять боль и учинять разгромы и убийства, разрушать, не зная насыщения злобой и ненависть. Добро выбрало другой способ оплаты кредита на ожидание лучшего. Оно поднялось, вышло из тени, стало одним целым с этой тенью и ворвалось в меня. Добро научилось мстить. Когда делаешь много добра, оно пресыщается. Ты надоедаешь добру, чей лимит добросердечности лимитирован ещё более сильно, чем твой. Добро насыщается, будто губка водой. Оно насыщается до разумных пределов, когда уже больше нечего в себя вместить, а затем сбрасывает всё обратно — тебе. Но, в моём случае, добро то ли насытилось меньше, чем ожидало, то ли перелилось через край. Оно видоизменилось, пройдя сквозь инверсию вещества, и стало злом. Это зло, превратившись сначала в моего мучителя, а потом в девочку, стало абсолютным. Культивировав во мне, питаясь самым сильным источником энергии — физической болью и ненавистью — превратилось в монстра. А главное, добро превратило в монстра меня. И нет более мощной инверсии, чем инверсия добра, когда силы на исходе. Когда уже нет возможности терпеть, ждать, вбирая в себя твои хорошие поступки. Очнитесь, добра нет. Оно умерло, едва родившись. Инь, отделившись от Ян, не смогло держать в себе равновесие тьмы и света. Разрушение равновесия повергло Добро во тьму, пригласило самым комфортным и высокопоставленным приемом в свои готические чертоги. Тьма усадила Добро на бархатный чёрный трон, вложив в руки скипетр и повесив на плечи красно-чёрную мантию, а на голову — корону. Добро же, будучи светом в своём начале, не могло отплатить на добрый поступок иначе — оно начало править на троне Тьмы. А зло ушло в тень, чтобы своими делами не мешать господствовать всемогущему Добру, которое уже не было добром, оказавшись во власти Тьмы. Оно не понимало, что творило, не понимало масштаб бед, которые совершало. Не понимает и до сих пор. И нет никакой силы против этого скрепленного обязанностью возмещения союза. Добро в долгу перед Тьмой за столь тёплый прием, за пьедестал для правления и возможность править миром. И нет более сильно чувства, чем чувство долга, испытываемое Добром. Добром, которое уже забыло, что оно Добро. Добром, которое перешло на сторону зла, оставшись там навечно. Три дня я не мог ничего рассказывать своему дневничку. Три дня. Но были ли эти три дня тремя днями? Или же это были три месяца, а дата в компьютере вовсе не синхронизируется с датой интернета? Хорошо это или плохо, я уже не понимаю. В мире будто перестали существовать границы хорошего и плохого, потому что Добро поклоняется Злу за то, что оно было добро по отношению к нему. Не я придумал это, но я это видел. Не могу сказать, как видел — во сне, или же это было наяву, как очередное видение или галлюцинация — но это было. Это такое же реальное событие, как вдох и выдох, такое же значимое, как восход солнца и дождь, или… о чем это я? Ах, да. Просто теперь на свете есть только Зло. Зло, которое творит то, что мы всегда называли Добром, а добро не творит никто. Вот, почему все говорят, что жизнь несправедлива. Она не может быть справедливой, потому что Добро несёт в мир одно только зло, разрушения и беды. Опрокинутая чаша несёт свои потоки очень и очень далеко, и выжигает ими всё на своём пути, будто лава вулкана, которая ждала в земле долгие столетия. Замечаю за собой что-то такое, что мешает сосредотачиваться. Начинаю забывать события, будто бы они раздваиваются во времени: одни были вчера, а другие должны быть через неделю, но они уже были. Числа в календаре значат теперь не больше утреннего снега в африканских странах. На чистоту говоря, африканские страны никогда не видели снега, а некоторые и нашего современного календаря, до сих пор. Смена дня и ночи теперь остается просто чем-то незначительным, отдалённым, не касающимся моего существования. Если бы меня спросили: кто я? Сова, жаворонок или зомби? Я сказал бы, что я — пустое место, запутавшееся и бегущее в никуда, но до сих пор пытающееся внедрять везде и всегда вокруг себя свою идею, ведь Шоу-Должно-Продолжаться.

***

В те дни, пока я не посещал свой дневник, я много думал. Большую часть моих размышлений занимало рушащееся равновесие мира. Всё, от чего ты так стремительно бежишь, бежит за тобой намного стремительнее. Оно догоняет тебя, и ты тонешь в этом кровавом месиве, задыхаешься. Оно неутомимо влечет тебя за собой на дно. На дно, где больше не будет живительного воздуха. Не будет ничего, кроме отвратительного осознания собственной побежденности. Собственной несостоятельности во взглядах и выборе решений на будущее. Собственных кровавых сгустков желчи и желания быть непревзойденным, непобедимым, первым из первых и лучшим из лучших. В собственном желании никогда не проигрывать. То, от чего ты бежишь, неутомимо гонится за тобой, будто ты его лакомый кусок на лаврах победителя. Ты — его миллион долларов и пол царства в придачу. Ты — вершина его желаний. Нельзя позволять страху владеть тобой, даже когда ты уже чувствуешь его холодные пальцы на своей коже. Нельзя позволять ему властвовать над твоим разумом. Ты не должен подчиняться страху. То, что должно с тобой случиться, то случится. И если ты будешь бежать от этого, оно настигнет тебя с удвоенной скоростью. К примеру, ты должен погибнуть на старости лет. Вальяжным престарелым мачо, покуривая сигару возле собственного камина в огромном доме, покачиваясь в кресле-качалке. Но вот ты позволяешь смерти себя запугать. Бежишь от неё, и погибаешь в двадцать пять. Неукротимая хватка смерти настигает тебя раньше. Раззадорив её, уже не убежать. Только одним своим взглядом показав, что ты боишься, она найдёт тебя, убив раньше положенного срока. Причём, раньше на ой как много лет, чем могло бы быть, будь ты более осмотрительным и умным. Чем быстрее бежишь, тем быстрее настигнет тебя то, от чего ты бежишь, если это, конечно, не старенькая бабушка с тростью в руках.

***

Быть всегда позитивным — не есть крайность, за которую всегда нужно выходить. Это то, чему учат в школе. Это строгие каноны перфекционизма — видеть вокруг счастье и ежесекундно восторгаться окружающим миром. Это скучно. Скучно, смотреть на мир, преображая его, делая его лучше и цветнее, чем есть на самом деле. Скучно веселиться от каждой услышанной шутки. Не иметь право делать неверно, неправильно, потому что будут ругаться те, кто нас учили. Надо оценивать мир реально, таким, какой он есть. Позитивных легче всего обмануть, потому что они видят хорошее даже в плохом, а это неправильно. Плохое, оно всегда плохое, даже если смотреть на него с хорошей точки зрения. Смотреть на мир реально. Реально? Как это? Оценивать всё по строгости форм, вспоминать как называется каждый встреченный на пути архитектурный стиль или название песни. Замечать перспективу и оценивать её правильность. Во всём искать важность и нужность, призвание и смысл. Думать, что каждый прохожий — индивидуальность. Вот только у людей порой бывает несколько личностей, и таких называют талантливыми, гениальными. У большей части совсем нет личности, они просто толпа. Толпа, которая скупает товары по скидкам в «черную» пятницу. Толпа, которая выстраивается в несколько километров за очередным айфоном. Толпа, которая слепо одевается по моде, даже если эта мода совсем уж абсурдна и смешна. Толпа, которая ходит на глупые попсовые фильмы и сопливые мелодрамы. Толпа, которая давно забыла, что значит настоящая Музыка. Толпа, которая не может слушать эту Музыку — классику, которую играют на фортепиано или органе. Толпа, которая забыла моральные и культурные ценности, уже давно не разбирая мир на «плохое» и «хорошее». Толпа, которая никогда в своей жизни не читала Гомера и Данте. Толпа, которая уже не помнит войны… Надо сдаться полиции. Хватит. Почему они мне не верят? Поверят ли они, если я расскажу про тот «репортаж» и убитых мною журналистов? Нет, скорее всего они сочтут меня сумасшедшим, скажут, что я видел это по телевизору. Но, попытаться стоит. Собравшись с мыслями, я поехал в полицейский участок. Остановившись за квартал, я оставил машину. Я знал, что так буду выглядеть убедительнее, если они не увидят мой чёрный «додж». Оглядываясь по сторонам, я добрёл до участка. На входе меня остановил охранник, спросив, зачем я иду сюда. Сказав ему, что иду сообщить о маньяке, я прошёл в участок. Охранник только пожал плечами, открывая ворота, и сообщил что-то по рации. Наверное, о том, что какой-то дурачок опять идет сообщать сведения про маньяка. Вот только все они понятия не имеют, что тот маньяк — это и есть я. И как бы я не старался их убедить, без моего дневника и бассейна с остатками крови, плюс ко всему трупов на заднем дворе моего дома, мне всё равно никто не поверит. Но это всё я им так просто не отдам. Моя больница — это моя крепость. Внезапно мои мысли перенеслись в белые стены, кое-где с обвалившейся штукатуркой. Я стою посреди комнаты в сиреневой накидке — как типичный пациент этого отделения. Иду по этой комнате и безумно гляжу по сторонам. Потом — я снова в полицейском участке, иду, вздрагивая от каждого громкого голоса, смотря как на меня озираются копы. Каждый раз, когда я вспоминаю о психушке, то переношусь туда, будто бы я до сих пор там, и, возможно, никогда оттуда не выходил, а само здание стоит по сей день целое и невредимое. А я — овощ, прикованный к постели или инвалидной коляске, и воображаю это всё в своей голове. Всё чаще эти мысли сводят меня с ума, заставляя скатываться по белым кафельным стенам в немом крике. Не может быть, чтобы всё это был бред. Чтобы всё это был лишь сон. Нет, почему так? Я не могу быть обычным психом… Вот наконец я дохожу до приёмной, по крайней мере, коп, сидящий на крутящемся стуле, и жующий пончик с розовым шоколадом сверху, приветливо улыбается и спрашивает, что я хочу. — Мне бы кого-нибудь, кто занимается маньяком. Вы знаете, каким. Молодой человек ухмыляется, берет трубку и говорит что-то, а потом называет мне номер кабинета — 38, туда мне надо пройти. Я киваю ему и иду направо, чтобы наконец-то сдаться этим придуркам, которые мне всё равно не поверят. Каким бы убедительным я ни был, как бы детально ни описывал убийства, всё это уже описали до меня сотни газет и тысячи журналистов во всевозможных вариантах подробностей, много чего додумывая. Добравшись до кабинета №38, я открыл дверь, предварительно постучавшись, как полагается. После короткого «войдите», когда я уже заходил, мне открылся забавный вид: трое полицейских сидели каждый за своим столом, в выглаженной форме, что-то искали в компьютерах, попивая кофе, один, с важными видом, говорил по телефону, а второй уставился на меня. — Добрый день! Что-то важное хотели нам сообщить? — Хотел, сэр, — кивнул я и опустил голову. Попеременно меня прорывало то в больничную палату, будто я открыл дверь в бывшую приемную врача, то обратно в полицейский участок. Тряхнув головой, я наконец собрался с мыслями. — Маньяк, которого вы ищите, — я поднял голову, — это я. Полицейский, который говорил по телефону, бросил трубку. Все трое насторожились и замерли. Тот, что сидел по середине и спросил меня, когда я вошёл, усмехнулся. — Ты не первый, кто заявляет нам это. — Не… Не первый? В смысле? — Парни вроде тебя приходят сюда раз в неделю, говоря, что маньяки — это они. А на самом деле они боятся, им нужна защита от этого урода. Он же урод, ты в курсе? Видел его описание? Психологический портрет? — Дебилы вы, а не копы. Психологический портрет… Описание… Характер… Вы ещё картины писать начните и фильмы снимать! — Потише, парень. Если тебе нужна защита, так и скажи. — Или топай прочь, — вмешался тот, что говорил по телефону. — А вам никогда не приходило в голову, что маньяк убивает себе подобных и все эти ваши фотороботы и психологические портреты — полная чушь? Я ведь могу вам в деталях описать то убийство журналистов. А пальчики на камере? Возьмите и сверьте отпечатки с моими! — Я нарочно показывал, что знаю не всё, ведь я тогда был в перчатках. — Или об исчезновении трех парней, чьи тела не нашли? Рассказать? Один до сих пор жив, он у меня дома. — Что он несёт? — наконец вмешался третий. — Я правду говорю. Правду, которую вам больше никто не скажет. Правду, за которую вас повысят. Но вы всё равно мне не поверите, ведь так? — Может, он не врёт? — Чушь, только взгляни на его милую мордашку. Посмотрел бы я, как он будет стрелять и перерезать горло. Надорвётся, небось. — А вот над худыми смеяться некрасиво, — почти взбесился я, доставая из заднего кармана нож. — Эй, эй, тише! — Все трое вскочили со своих мест. — Так разговор пойдёт лучше, да? Двое окружили меня, готовые в любой момент обезоружить. — Я ведь могу убить всех вас здесь, — я бросил нож на пол, — вот только не получу ни капли удовольствия. Полицейские схватили меня, выкрутив руки, и неслабо приложили плечом об стол. Наутро я очнулся за решёткой, но знал, что это временно. Никто бы не стал меня удерживать здесь. Они не верят. Всё равно не поверят.

***

Сингулярность собственного безумия. Не она ли тешит твоё неуемное эго? Выписывает круги над твоей головой, будто ангельский нимб, развевая волосы. Бродило во мне по катакомбам, натыкаясь, из-за отсутствия света, на всякий хлам под ногами, и падая, как подкошенное, с криком отчаяния. Автокатастрофа. Смерть на дороге. Это даже престижно, эксклюзивно, как дорогое изделие из дерева в единственном экземпляре. Смерть выбирает тебя из сотен, тысяч участников движения, и настигает в самый неожиданный момент. Ты можешь не справиться с управлением или просто не успеть отъехать от летящего прямо на тебя автомобиля. Бах — и ты труп. Причём это в лучшем случае. Умирая, надо умирать. Как в фильме. Но нет. Сейчас умирать ещё слишком рано, как сильно я не хотел бы этого. Я спустился в подвал к моей куколке. В мыслях смутно очерчивались отрывки вчерашнего (или не вчерашнего) разговора. Джимми согласился прокатиться со мной до клиники, а за ночь — по крайней мере обещал — посмотреть мои видеозаписи. Сумерки уже начали спускаться на затихающий город. Город, который сделался тихим, примерным и одним из самых охраняемых в округе, только благодаря мне. Город, который с наступлением сумерек и ночи, действительно засыпает. Засыпает, закрывает двери на все замки, боясь высунуться на улицу, чтобы не попасться в руки маньяку. Город, который видел мой маленький репортаж с места убийства двух журналистов. Город, который слышал мой приглушённый голос за кадром. Город, которому я пытался сдаться, но ничего не вышло. Джимми сидел, сосредоточенно глядя в стену. По его взгляду читалось всё: он посмотрел все видео, и, вероятнее всего, решил бежать при первой же возможности. Хотя, честно говоря, психолог из меня никакой. — Ты посмотрел? — мой голос чуть не сорвался на знаке вопроса. — Да… — вздохнув, ответил парень. — Никакое ты не чудовище. Ты… ты просто ищешь истину. Неважно, какими способами. Ты что-то ищешь, правда? Я понял это и вовсе не считаю тебя больным ублюдком. У каждого из нас должно быть хобби, смысл жизни. Ты убиваешь всех, кто мог бы быть успешнее тебя, красивее или круче. Не знаю, есть ли такой диагноз, но, как по мне, ты заслуживаешь внимания. Ответить я не смог. Лишь забрал у него из рук планшет, выключив, и кивнул головой в сторону двери. Выйдя из подвала, я не мог поверить его словам. Если он ещё скажет, что никуда не сбежит, я отказываюсь понимать что-либо далее. — Я не сбегу, — сказал он, будто прочитав мои мысли. Вздрогнув, я кивнул. — Надо прокатиться, — буркнул я, — покажу тебе больницу. Вместе мы вышли из дома, накинув куртки, и отправились в город на моей машине, которую успел вымыть вечерний дождь.

***

Можно ненавидеть морозы. Можно ненавидеть другую расу, даже унижать других, называя себя расистом или социопатом. Можно ненавидеть винегрет или овсянку. Можно ненавидеть пиццу, полёты на самолёте и длинные очереди. Но самая страшная в мире ненависть — это ненависть матери к своему ребёнку. Даже умерщвление собственного дитя не так страшно, как ненависть. Ненависть к своему чаду, извергаемая в пьяном угаре, побои, оскорбления, проклятия, крики… Самое ужасное, что может быть — это вот такая ненависть. Никакой грех не сравнится с этим, ни один из законов в конституции или уголовном кодексе. Ни одно деяние или проклятие. Такие моменты остаются в психике ребёнка на всю жизнь, оставляют шрамы и кровоточащие язвы в его душе. Они отравляют ему жизнь, а порой и вовсе отнимают не. Нет ничего ужаснее этого. Никогда не было и не будет. Мать, которая унижает, бьёт собственного ребёнка, чаще всего единственного — вот, что страшно. Страшно, когда она желает ему смерти, спрашивая, зачем он, такой негодник, живёт вообще, отравляя её жизнь. Чаще всего в таких моментах проявляется эгоизм. А чем ты, Мать, — если вообще знаешь значение этого слова, — думала, когда рожала? В жизни может быть всё. Свои чёрные, порой длинные и болезненные полосы, и белые — короткие и быстро забывающиеся. Но нельзя же до такой степени быть эгоистичной мразью, чтобы такое говорить и делать! Нет слов, чтобы описать ущерб для психики дитя. Все сказанные слова воспринимает подсознание, впитывает их, как губка, порой надолго прячет, а потом, в важный момент жизни, — к примеру, на выступлении перед стотысячной аудиторией, — открывает. Падает занавес в сознании, и, уже состоявшийся в жизни человек может застыть на месте, замолчать, упасть на колени и заплакать, как маленький. Самая ужасная боль никогда не уходит, она остаётся внутри, химерой прячась далеко, так, что не доберешься и не вылечишь. А потом внезапно накрывает тебя с головой, как ледяная вода, вылитая на плечи во время важного момента в жизни. И нет ненависти сильнее, чем ненависть материнская. И нет сильнее боли, чем боль от слов матери. Если ты вынес это, уже не страшны невзгоды мира, ничто не страшно, кроме кошмаров, съедающих тебя изнутри…

***

Уметь переводить мысли в текст ещё не самое глобальное помутнение рассудка. Глобальное помутнение, это когда кроме этой функции не остаётся уже практически ничего. Когда ты подчинён внутренней машине для писательства. Увлечен текстом настолько, что перегоняешь его через себя, будто ты — большая машина для фильтрации крови для очищения организма — только ты перегоняешь не кровь, а информацию. Каждая информация вокруг подобна СМС, приходящему на номер телефона определенного абонента. Каждый момент жизни, будь то шелест листьев, визг тормозов, стук пальцев по клавиатуре… Любое действие внутри и снаружи живого организма, которое он воспринимает — это информация. На уроках информатики учат, что информация может быть информативной и не информативной. Информативная информация — это когда объект, который должен принять информацию, может её принять и, что важнее всего, понять. Неинформативной информация становится, когда мы принимаем её, например, на неизвестном для нас языке, или, когда мы уже десятый раз за день видим одну и ту же рекламу по ТВ — т.е. такая информация не несёт в себе чего-то нового и полезного для нас. Информация окружает нас всю жизнь. Мы подобны огромным атомным станциям, перегоняющим информацию. Мы — это компьютеры, принимающие и передающие эту информацию. Каждый решает сам за себя: принимать информацию или отказаться от её принятия. Но никто из нас не может отказаться от принятия ВСЕЙ информации, т.е. устроить себе абсолютную «тишину на радиоволне». Информация воспринимается ежесекундно от миллиардов источников и мгновенно обрабатывается нашим мозгом. Чаще всего мы даже не замечаем этого. Могу быть несколько категоричен в этом вопросе, но есть люди, которые отключаются он информационного поля, уходят в себя. Врачи называют их аутистами, а я считаю их самыми счастливыми на свете. Не воспринимая окружающий мир, они живут в своём мире, они радуются своим переживаниям и сохраняют абсолютно чистое пространство «нулевой радиоволны». Вокруг них тишина, зато внутри целый оркестр. Пусть меня назовут сумасшедшим, тысячу раз сумасшедшим, но я им завидую. Но глупо завидовать больным людям. Ведь в клиниках, где их держат работают ещё более больные люди, которые уверены в том, что могут лечить тех, кто болен менее, чем они. Психиатры и психологи лишь вгоняют пациентов в ограниченное пространство своих теорий, заставляя согнуться в три погибели, а не лечат. Еще ни один ум на свете не смог разгадать природу человеческого существования, природу его разума и поступков, так почему же какие-то малообразованные докторишки низшего ранга имеют власть над разумом вполне нормальных членов общества, коими сами, возможно, даже не являются? Чаще всего эти глупые доктора пытаются лечить абсолютно здоровых. Тех, кто пытается засунуть других в свои рамки, надо лечить не менее тех, кто готов влезать в эти рамки по собственному желанию. Антидепрессанты не помогают от депрессий. Лечение этими таблетками, искусственно повышающими выработку серотонина и эндорфинов, лишь усугубляет ситуацию. Фармацевтические компании ни за что не скажут вам, что их продукты ведут к слабоумию. Приём антидепрессантов создает в мозгу лишние связи, которые становятся соединительной тканью. А соединительная ткань имеет свойство разрастаться. В итоге, за несколько лет приёма антидепрессантов, пациент не просто не чувствует улучшения, он чувствует только лишь прогрессивное ухудшение состояния и снижение умственных способностей. Пускай меня казнят за такие речи, но это правда! Лишняя информация на самом деле может сводить с ума и вводить в депрессии целые сообщества и даже государства. Все мы ежедневно получаем слишком много ненужной информации, и, зачастую, даже не знаем, как от неё избавиться. Отсюда ссоры, скандалы, разводы, и даже спонтанное желание сменить ориентацию или пол. Всё больший процент информации в нашем мире начинает занимать информация агрессивная. Информация, настроенная на разрушение не только взглядов, идей, мировоззрения, желаний и эмоций человека, но и психики, а то и всё личности в целом! Государства ведут между собой настоящие информационные войны! Засорение сети интернет, засорение теле-, радио эфиров, засорение даже литературы и кинематографа, вот, что происходит прямо сейчас. И нет большего размозжения мозгов, чем поглощение этого информационного мусора. Он повсюду. Контркультура в литературе способствует его ненужному накоплению. Не спорю, это отдельный жанр, в котором писатель может писать что угодно и как угодно выражаться. Но почему это считается частью культуры, частью того, что читают и впитывают в себя люди, чаще всего подростки и молодёжь?! Почему фильмы снимают абсолютно пустые, а песни всё менее содержательнее? Почему музыка от десятилетия к десятилетию лишь упрощается? Почему всё меньше известных учёных мелькает на наших экранах и всё больше голых задниц из фильмов? Это не есть норма. Зачем пропагандировать то, что неправильно? Зачем делать из девиации новые стандарты культуры? Не призывал ли постмодерн высмеивать это? Кому нужно всё это, вы никогда не задумывались? Полезные ископаемые вскоре исчерпают свои запасы. Пора искать новую планету для засорения и уничтожения людской диаспорой. Но вот только никто не будет начинать поиск, пока все заняты обсуждением очередного вхождения абсолютной девиации в культурные нормы жизни. Никто не построит сверхзвуковой летательный аппарат и не полетит искать для нас новый зелёный шарик. Ведь никто об этом уже не думает. Мы по сути дела, просто большая куча атомов, не более того. Так какого черта мы умеем врать, предавать, убивать и т.д.? Какое отношение имеет случайно занесенная на случайную планету кучка атомов, соединившаяся в живой организм к войнам, ненависти, геноциду? Почему больше никакие живые существа не способны лгать? Притворяться, изворачиваться, уклоняться — да, но не лгать. Какой же шок получит другая разумная цивилизация, встретив нашу! Почему же мне приходит в голову, что лгать умеем только мы. Да ко всему прочему еще стесняться, критиковать, мстить и пр. Кто вообще придумал, что иная разумная цивилизация обязательно будет похожа на гуманоидов? Никому и в голову не могло прийти, что они могут быть в сотни, а то и в тысячи раз нас красивее, и вот тогда уже мы — забытый к тому моменту венец творения, — будем лишь жалкими гуманоидами для них и среди них. Я ни за что в жизни не поверю, что нас НЕ создали, ну или хотя бы не занесли извне. Всё идет к этой мысли, взгляните: на метеоритах есть живые микроорганизмы, подобные нашим. Есть на них и болезни, помимо имеющихся химических веществ. Стоит ли говорить о том, что весь космос, возможно, состоит из одних и тех же химических соединений?! А если это так, то жизнь возможна не только углеродная, но и любая иная, просто для неё необходимы несколько другие условия, нежели те, которые имеются на нашей планете, вот и всё. Незачем замыкаться на собственном эгоизме. Мы не одни во вселенной. Если взять теорию относительности Энштейна, то другие цивилизации — позвольте мне называть разумную жизнь за пределами Земли именно так — вероятнее всего просто ощущают Время как-то иначе. Весьма забавно это показано в нашумевшем фильме Интерстеллер. Терпеть не могу упоминать популярную литературу и кинематограф, но без этого никак. Нынешние умы воспринимают всё через кино- и тв-ассоциации. Засевши у телефонов и зомбоящиков, люди уже и не думают своей головой, лишь повторяют увиденное или услышанное. И для таких нет иного исхода кроме синхронизации с виртуальной реальностью. Зачем жить в реальном мире, если все друзья и события на экране? Нет иного пути, кроме ухода в киберпространство. Можно сидеть весь день дома и даже работать в интернете, не надо напрягаться. Зачем покорять горные высоты и космос, если можно покорять чарты, топ’ы, паблики, соц.сети?! Скоро весь мир погрузится в электронную реальность. И тогда войны начнутся там. Человечество не может существовать без кровопролития. Чтобы внутренний органы, купаясь в пяти литрах крови, жили без войны между собой, нужна кровь и вне тела. Чтобы она была везде, окропляла даже самые священные места. Чтобы она кипела во всех, подгоняя взбудораженные мыслями тела к непоправимым поступкам и абсурдным действиям. Чтобы кровь текла по всем самым прекрасным улицам в мире… Прочная цивилизация немыслима без множества услаждающих пороков. Как Спарта немыслима без спорта и культа тела и красоты, так нынешние цивилизации немыслимы без своих тараканов в голове. Много раз мир созерцал такие абсурдные вещи, как любовь, к примеру, боксеров к миниатюрным собачкам или выпечке пончиков для детей. Как сенаторы и главы отделов по защите детей коллекционировали прямо в своих кабинетах детское порно. Оксюморон во плоти. Не надо никаких литературных примеров, вроде горячего снега, чтобы понять, что это значит. Можно просто оглянуться вокруг…