Куколки

Первый снег покрывает приторно чистые улицы Нью-Йорка. Я чертовски давно не писал о своей жизни. Так давно, что лето уже успело замёрзнуть и превратиться в белые комья снега на деревянных скамейках в парках и скверах. Воздух стал практически ледяным, практически убийцей тепла, который беспощадно замораживает внутренности, стоит его ненароком вдохнуть, когда выходишь на улицу и зеваешь, то недостатка кислорода. Тогда в твои лёгкие врывается вовсе не нужный кислород, а холод. Только холод, тут же заставляющий разразиться кашлем. Вот и всё. Я никого не убивал. Мне скучно, мне чертовски скучно. В этом городе даже полицейские скучные. Нет ни одного более-менее порядочного клоуна, действительно способного развлечь детей и случайно проходящих мимо взрослых. А теперь и подавно. На улице слишком холодно, чтобы хоть один аниматор, даже очень сильно нуждающийся в деньгах, выполз в костюме шута на улицу, просто потому, что там нет детей, помимо холода, пронизывающего тонкую ткань цветного тряпья. Из одного вытекает другое, само собой разумеющееся. Детям холодно — у аниматоров нет заработка. Черт подери, зачем я думаю об этом? Нет, я никогда сам не хотел выходить на улицу, делать какие-то фокусы или дарить детям шарики. И дело вовсе не в том, что я не люблю детей — к ним я отношусь вполне нейтрально или даже положительно — просто я не люблю привлекать к себе внимание именно так. Смешно, скажите вы. Ты же гребанный убийца. Да, я осознаю, что каждое моё убийство, если находят жертву, так или иначе будет показано в новостях. Но ведь я не смотрю новости. Мне не нужен спектакль и монумент для поклонения. Мне не нужны деревянные театральные подмостки. Я не актёр. Я не деятель культуры, хотя мне зачастую хочется внести свои убийства в ряд к картинам, к примеру, Да Винчи, в Лувр. Неужели никто никогда не восторгался убийствами? Не поверю. Всегда были и будут личности, которым нравится созерцать трупы. И далеко не всегда они будут работать санитарами в моргах. Это всегда люди не из врачебных или журналистских профессий. И даже не художники. Нет, это просто такие же психопаты, возможно скрытые, латентные, как сегодня модно говорить. Но зрители у убийств найдутся всегда. Что я хочу этим сказать? Для любого убийцы найдётся своя аудитория почитателей. И это вовсе не полиция и криминалисты, пусть я и не хотел бы исключать такой возможности… Нет, я вовсе не хочу свой фан-клуб. Это как минимум глупо. Но, согласитесь, каждый третий хотел бы, чтобы его труды заметили и по достоинству оценили. Почему-то я чувствую, что моя история неумолимо подходит к концу. И дело даже не в том, что я опять убегал из больницы с горящими кроссовками. Да, это снова было, но дело не в этом. Полиция выслеживает меня, пытаясь понять, почему прекратились убийства. Они даже нашли мою психушку. Кстати именно в тот день я бежал с горящими кроссовками. Ад пытается показать мне, насколько я к нему близок. И я понял намёк. Меня убьёт именно полиция. Она отправит меня туда, где мне самое место. Но ведь я хотел этого. Я ходил, пытался сдаться копам, но они приняли меня за очередного психа. Но я не думал, что местом моей гибели будет моя больница. Каждый раз, когда я прихожу туда теперь, пробиваясь сквозь двадцатичетырёхчасовую осаду копов, мне постоянно видится, что я вовсе никогда не заканчивал там лечиться. Узрите и вы. Я захожу в главный холл. Я вижу врачей. Две симпатичные медсестрички сидят на рецепшн. О чем-то переговариваясь между собой, они даже не замечают меня. Я иду мимо них, не надевая бахил. Я вижу медбрата, катящего коляску с престарелым дедушкой, чуть ли не пускающим слюни. Но в этот момент, будто коротким замыканием в моём воспалённом мозгу, я возвращаюсь в реальность — за окнами прибыла машина полиции. Я чётко слышу сирену, которая замолкает, преодолев городские пробки и остановившись у входа в больницу. Я слышу, как один патруль сменяет другой. Полицейский приветствует своего напарника. Звук закрывающейся двери. Сцепление. Газ. Машина срывается с места, включается сирена, и она затихает где-то через пару кварталов. Стало быть, сейчас полночь. Мой телефон сел, а часов я не ношу. Часы, те, что в здании, давно перестали идти. Перед глазами я вижу отвалившуюся штукатурку, старые бетонные полы, никаких врачей и пациентов. Всё как тогда, когда я был здесь, и мне чудилось, что я снова пациент, а какой-то доктор ставил мне капельницу. Только тогда, черт подери, я всё чувствовал, и кровь, когда я выдернул иглу, была вполне реальной. Пока я думаю об этом, сознание снова перемещается в больницу. Я уже в бахилах и сине-фиолетовом белье для больных. Я иду по освещённым коридорам. Рука машинально пытается найти пистолет в заднем кармане джинсов, не успевая за мыслью, что джинсов на мне нет. Разочарование также запаздывает. Я иду дальше, минуя процедурную, и чуть не натыкаюсь на того старика, которого вёз медбрат. Старик сидит в своём кресле возле окна, и смотрит на улицу. Я подхожу к нему — достаточно близко, но не настолько, чтобы он смог меня заметить — и пытаюсь понять, соображает он что-нибудь или уже нет. Его взгляд, устремлённый в одну точку, не даёт мне точной информации. Возможно он просто устал от всего, а возможно и вправду уже ничего не соображает. Но в этот чёртов момент, я опять возвращаюсь в больницу, окружённую копами. Тот старик перед глазами исчезает, а на его месте остаётся только лишь инвалидная коляска. Я смотрю на свои ноги. На них нет бахил. Я вздыхаю. Чёртовы глюки начали преследовать меня всё больше и больше. Ещё немного, и я уже не смогу выпутаться из них, окончательно потерявшись в попытках найти реальность. Я выдыхаю, надеясь, что больше не попаду в ту больницу с психами и стариком в кресле. Внезапно в голову приходит мысль, что этого старика я уже где-то видел. Эта мысль пронзает мозг дикой болью, разливаясь по вискам, будто свинец, расплавленный и впрыснутый в вену. Я его знаю. Да, это он. Это именно Он. Тот бомж, что сидел возле станции метро. Я бы ни за что в жизни не спутал его с кем-то другим, находись он даже в огромной толпе, одинаково одетой. Бомж был в той же одежде, что и у метро, только более чистой. Я не мог понять, почему он выглядит таким отрешённым. Возможно, он здесь потому что у него сгорел дом или что-то в том роде. Возможно, он просто спился, будучи великолепным художником. Возможно, его выселили собственные родственники. Я не мог знать этого наверняка и точно также не мог спросить — он был в неадеквате. Я долго думал, почему он так легко принял меня, ведь многие в моем городе неприветливы. Я долго думал, и никак не мог прийти к нужному ответу. Вопросов было слишком много, а ответов — ноль. И… ведь это не есть гребанная норма, когда человек из прошлого вновь предстаёт перед тобой. Я стою на том же месте возле инвалидной коляски и думаю. И вот наконец в голову приходит долгожданная нужная мысль. Он спас мою жизнь, теперь я вернусь в своих глюках в прошлое и спасу его. Всё вполне логично. Возможно, это именно я таким поступком осуществил катализацию его философии. Я стал двигателем его мыслей о бесконечности, о том, что надо жить, несмотря ни на что, жить, вопреки всему, биться. Меня сломили рыдания. Неужели я стал началом чего-то хорошего? Чего-то поистине святого? Я поднял человека из низов самоуничтожения и боли? Я наставил его на путь битвы? Слёзы не отпускали меня долгие минуты. Мне казалось, что мои крики услышат полицейские. Мне казалось, что они прибегут сюда с пушками и меня расстреляют. Мне казалось, что я не успею Его спасти… И тогда я замолчал. Держась за подоконник, я сел на пол, спиной уперевшись в стену. Я стиснул кулаки до боли. Чтобы ногти впились в кожу, чтобы чувствовать боль, такую ничтожную, но такую необходимую. Чтобы понять, где сон, а где — миссия. Отдышавшись, я снова встал на ноги. Моя задача спасти Его. Мне Надо спасти того, кто спас меня. И я уже знаю, что будет потом. Потом будет конец. Я уже всё знаю… Передо мной вновь возник старик, сидящий в коляске. Я подошёл к нему ближе, взялся руками за поручень инвалидного кресла и шепнул ему на ухо: «мы сбежим отсюда, потому что надо бороться». И больше я не сказал ничего. Я просто сорвался с места и побежал. Я знал, что нас могут остановить. Я знал, что нас могут наказать за побег. Я знал, что коляска может перевернуться от любого маленького дверного порожка или препятствия на полу. Но, этот день был моим. Санитаров на этаже не было — возможно у них было собрание, или что-то в этом роде, — врачей и медсестёр тоже, а все пациенты уже спали. Действительно, я перенёсся в полночь. В то же время, что было и у меня в реальности. Выбежав на улицу, я завернул за угол и — о чудо! — нам повезло, какой-то умник оставил ключи в замке зажигания небольшого трейлера. Затащив старика на сидение, а коляску кинув назад, мы понеслись в город. Где-то далеко, когда мы уже были возле метро, завизжали сирены — видимо санитары обнаружили, что мы сбежали. Поздно, нас уже не найти. Старик мало-помалу начал приходить в себя. Он поблагодарил меня за спасение. Оставив старика и коляску возле метро, я быстро спрятал машину на одной из подземных парковок, выбросив ключи в ближайшие кусты. Я вернулся к бомжу — теперь уже точно бомжу, ведь жить ему было негде, — но сказать ему было нечего. Он понял всё без слов. Потом меня вновь вернуло в реальность — возможно я растворился перед стариком. Кто теперь знает… Жизнь дала мне довольно странный шанс. Зачем он мне? Ведь я уже ничего не поменяю в той жути, что ежедневно крутят по центральным каналам. Я не изменю политические режимы. Не стану великим художником или музыкантом. Не создам лекарство от неизлечимой болезни. Я всего лишь один из ненужных элементов системы. Но я должен выполнить свою миссию. Я должен уничтожить всё, что со мной связано, кроме моих записей. Больше всего в этом мире я ненавижу не тех, кого убиваю, и даже не разлагающееся общество. Нет. Больше всего я ненавижу себя. И Сэма. Он начал это безумие во мне. Я должен убить Джимми и Сэма. И я понял ещё одно. От меня ушла головная боль. Она больше не заставляет меня убивать. Я независим от неё. Я больше ей не подчиняюсь. Теперь не тьма управляет мною — я и есть тьма. И я должен уничтожить того, кто всё это начал. Я понял только сейчас, что избавлением от боли должно быть лишь Одно убийство. Всего лишь одно! Какая жестокая ирония. Это гораздо сильнее лжи, которую всем впаривают по телевизору. Люди хотя бы не осознают того, что лак для ногтей ничем не отличается от лака для паркета! А я осознал! И меня пронзило горечью безумия. Когда безумие становится гордостью, наполняет тебя новыми силами и глобальными идеями, толкает на новое видоизменённое безумие, в те углы Ада, каждое утро выворачивая наизнанку от боли и желания яркой смерти. Да, именно яркой. Смерти, запечатленной на публичные камеры. Такой, чтобы обязательно показали по телевизору. И чтобы эта чёртова новость — хотя бы одна! — была настоящей. Чтобы это было моим самым грандиозным выступлением. Безумие ранит самооценку, а более — ничего. Каждый выбирает цвет своего неба. И каждый выбирает людей, которые будут жить под ним. Людей, которые не просто существуют в его жизни, а которые обязательно уйдут из неё, оставив след — короткий и яркий или длинный и тусклый, но запомнившийся навсегда. И эти люди, вернее, все люди — лишь учителя. Приняв всё, что происходит, лишь за Данное, никогда не сделаешь себе ещё больнее. Важно знать, что уйдут, в любом случае все, и этого не изменить. Нужно быть готовым отпустить — и боли уже не будет. Нужно ни от кого ничего не ждать — и не будет разочарований. Как ни странно, в моей жизни не было учителей, я всему учился сам. В мое жизни не было никого. Практически с детства я один. Всегда один. И нет боли, и нет разочарований. Возможно, так легче. Возможно, иногда надо, чтобы ушли все. Моим финальным аккордом будет уничтожение всего, что со мной связано, включая Сэма и мою куколку. Это самое важное. Они должны исчезнуть. И я уже начал продумывать, как это будет. Вероятнее всего, я приведу его в психбольницу, свяжу, поставлю трансляцию и перережу ему горло на виду у миллионов зрителей. Да, это будет самая идеальная месть за всё, что он сделал. Я кое-что вспомнил из прошлого. Тогда, когда он меня…ну, вы помните. Это было не так. Он пытался меня убить. Я чётко помню горячую кровь, когда он ударил меня ножом в живот. А дальше — тьма, и ничего больше. Помню, как я приходил в себя на пару секунд — первый раз на больничной каталке, когда меня доставили в приёмный покой, и две взволнованные медсестры катили меня в операционную. Помню мигающие огни ламп на потолке. Помню капельницу в вене. Помню белую простыню, которую на меня набросили сверху, чтобы не пугать больных, мимо которых надо было проехать, чтобы добраться до хирурга. Помню обрывок разговора медсестёр: — Он выживет? — Чёрт знает, Кейт! — Но он ещё так юн, чтобы умереть! — Замолчи и держи ровнее, а то врежемся! Помню лифт, который поднял нас наверх. И дальше — ничего. Очнулся окончательно я уже только в палате. Живот ныл. Тогда я ощущал каждый шов — и это было слишком яркие ощущения. Знать, что тебя только что зашили от ножевого ранения. Знать, что твоё тело со шрамом уже не будет таким востребованным для фотосессий, было больнее всего. Лучше бы он «подправил» мне лицо. Я был бы рад, возможно, и ушёл тогда по собственному желанию, а не потому, что меня выгнали при первой же фотосессии без футболки с криками: «Чёрт, это же как шрамы Джокера!» Потом прошло несколько лет. На месте шрама я сделал татуировку и почти забыл о всём этом. Но месть во мне оставалась всегда. Она жила глубоко в подсознании, скрытая чёрным цветом краски, она навсегда окрасила моё небо в чёрно-красный. Она вела меня. Только месть. Месть одному-единственному человеку заставляла меня убивать сотни других. Не велика ирония, когда ты не видишь дальше собственного носа. Огни города гаснут, и новые убийства захлёстывают страницы газет. А надо было убить лишь одного. Одного человека, и всё, боль во мне навсегда бы утихла. Но, нет, я не знал этого. Вернее, знал, но не помнил. И это было самой большой ошибкой — забыть боль, которую забывать нельзя. Я стал злом. Я стал убийцей. Кровавым убийцей, хотя мог убить лишь одного, при том так тихо, чтобы об этом никто никогда не узнал. Он бы умер от остановки сердца, не более того. Никто бы не догадался, что это была моя месть. А теперь моя месть выставлена на всеобщее обозрение, и эта сволочь, что не должна жить, до сих пор гуляет на свободе, стирая подошвы обуви о твердый асфальт. Он заслужил умереть публично. Он просто заслужил умереть. Я выбрал цвет неба, оно больше не будет чёрным. Оно станет, наконец, бесцветным.

***

Прерывание исповеди. Сэм, привязанный к стулу, сидит напротив камеры, которую я устанавливаю для публичной казни. За его спиной — прекрасные пейзажи психбольницы, умереть в которой он заслужил. Это место, в котором я провёл слишком много времени. Наконец я настроил прямой эфир. «Ну, здравствуй Нью-Йорк — мой голос четче и звонче, чем когда-либо, в нём нет ни капли сомнения, — сегодня я совершу для всех вас рождественское чудо. Я убью эту сволочь!» На последних словах Сэм приходит в себя, испуганно глядя по сторонам, и пытаясь освободиться. Я уверен, что зрители прилипли к экрану как пыль, которая прилипает, наэлектролизовываясь. «Я уверен, что полиция в эту секунду также, как и все, вы видит эту картинку, и уже пытается отследить сигнал, чтобы меня остановить. Да, мои дорогие, я взломал кое-что и подключился к общей сети. Меня видят все, включая местного мэра! — Я засмеялся, не в силах выносить испуганный взгляд этой сволочи. — Ах, да, чуть не забыл, могу помочь вам с поисками и назвать адрес. Это та самая психушка, которую вы охраняете, пытаясь меня поймать!» В голове почему-то застряла мысль о том, что моё лицо опять-таки не побудит полицию меня задержать. Их чёртовы образы о том, что маньяк скорее похож на исчадие ада, чем на обычного обывателя, сводят их всех с нужного направления поиска. «Я уверен, что уже через пару минут услышу сирены машин, ведь так?» — Я сделал эффектную паузу, а Сэм заскулил сквозь кляп. В ту же секунду я достал нож, приставив его к горлу моей жертвы. «Знаете, что? Сегодня умрёт не только вот эта сволочь, — я указал на Сэма, — но и я, и так же ещё один парень. И вы ничего не сможете сделать!» Выдержав ещё одну эффектную паузу, я вскрыл горло этой сволочи. «Наберите в лёгкие побольше воздуха, — в это время я вытирал нож об одежду только что убитого мною парня, который, конечно же, должен быть убитым. Я вытирал театрально медленно, чтобы в жилах всех зрителей кровь хоть немного похолодела. — Ночь будет долгой.» Затем я подошёл и отрубил питание камеры. Достаточно, этот момент снят. Улыбнувшись, я убрал камеру в карман, пнув стойку для капельницы, на которой она неловко висела, и пошёл на улицу. Там меня ждёт моя куколка. Мой Джимми. Я до последнего не хотел его убивать, но я должен. Нащупав в кармане ключи от красного ауди, на котором мы уже прокатились тогда ночью, я, не торопясь, пошёл заминированной к машине. Джимми не знал, что ему придётся умереть. Он смирно ждал меня, сидя за рулём. Он даже спокойно отдал мне ключи, уверяя в том, что никуда не сбежит. Своё слово он сдержал, послушно просидев на месте во время моего эфира. — Тебе надо будет кое-куда съездить, окей? — Я еле сдерживал слёзы, сжимая в руке ключи. — Куда? Недалеко? — Он смотрел на меня непонимающим взглядом. — Да, пара кварталов… — Я кинул ему ключи, и он тут же вставил их в зажигание. «Всего двадцать метров и машина взлетит на воздух» — думал я про себя. Пультом управления в другой руке я включил камеру в машине. Снова прямой эфир, вот только вторая жертва не знает о своей участи. Чёрт побери, это ещё прекраснее. — В какую сторону мне ехать? — Теперь его голос уже слышал весь штат, а забавные нерасчесанные волосы — видели все. — Направо, вон туда! — Ухмыляясь, я ненароком посмотрел в камеру, когда нагибался, чтобы показать дорогу, и указал рукой вправо. — Окей. Джимми сорвался с места, и погнал по дороге направо. Где-то слева я уже слышал вой сирен. Быстро забежав на второй этаж, я включил свою камеру, настроив эфир, и приблизил отдаляющуюся машину Джимми. «Второе убийство за ночь в прямом эфире. Как вам? — Пауза. — Да, я слышу, что полиция уже едет, но, вот незадача, ведь этот мальчик сейчас взорвётся!» Не успел я договорить, как красное ауди взлетело на воздух. Машина подлетела на пару метров, тут же загоревшись, а затем взорвавшись, выпустив в небо столп искр — точь-в-точь фейерверк для засыпающего города. Я засмеялся и выключил камеру, снова спрятав её в карман. Тишина. Что может быть страшнее тишины, когда молчат те, кто был тебе дорог, потому что они уже мертвы. Они уже никогда не ответят. Никогда не заговорят с тобой ни на какую тему, не скажут ни единого слова, даже не улыбнутся. Ты будешь смотреть их старые фото, и просто понимать, что их больше нет. Они ушли. Ушли навсегда. Это настолько больно, что не выразить словами. Об этом не напишешь книгу, не запишешь песню, потому что не хватит слов. Не хватит и десяти томов, чтобы описать всё, что происходит внутри. Твои глаза застилает пелена, ты ничего не видишь, когда вспоминаешь их. Ты просто плачешь, и не можешь ничего сказать. Такая тишина обезоруживает. Но обезоруживает не настолько, если ты не убил их своими руками, как сделал это я. Я убил Джимми. Я должен был убить его. Но разве я хотел? Нет. Это стало вынужденной необходимостью моего бессмысленного бытия, вот и всё. Я чувствую себя наполненным пластмассовым стаканчиком, который стоит на ветру и скоро упадёт под действием силы ветра и своей переполненности. Он упадёт и прольёт всю воду, которая в нём есть, оставив лишь пару капель на дне — будто последний, самый прекрасный рисунок умирающего художника, или же последний самый страстный танец великого танцора. Вот и всё. Я никогда не думал, что это будет слишком просто. Ещё несколько камер на фасаде здания, включенных мною в тот момент, когда копы остановились возле больницы. Вот я уже слышу их тяжёлые шаги и лязг оружия. Я включаю ещё камеры, убегая от полиции, пытаясь улыбаться, но чувствуя, что внутри меня выжигает огонь. Ад ждёт меня. В том самом бассейне. Я чувствую это. Я чувствовал это заранее, поэтому прикрепил ещё одну, последнюю камеру прямо напротив ступенек в бассейн. Идеальный угол обзора. Все увидят как копы провалят своё самое важное задание.