Куколки

Чёртовы демонические всадники окружают меня, и своим огненным свечением заслоняют всё перед моими глазами, когда я бегу от копов. Я не мог предвидеть того, что смогу узреть Ад ещё на земле, когда буду к нему так безудержно близок. Я вижу души умерших в этой психушке. Я вижу тех парней, что прирезал бензопилой в бассейне, когда судорожно добегаю до него, и останавливаюсь, стараясь восстановить дыхание. Я слышу крики всех тех, кого я убил. Они кричат во мне, как огромный рой фанатов, тысяч на пятьдесят, на рок концерте. Но я знаю знаю: это буйство не может продолжаться бесконечно. Крики сдавливают голову, лишая возможности здраво мыслить, но я стараюсь выполнить всё, что задумал. Миссия должна быть завершена, иначе я не смогу получить избавления. Я слышу сразу несколько сирен — полиции и скорой. Они поняли, что видеозаписи оригинальны, а жертвы действительно реально мертвы. Какие понятливые, неужели! А как выслеживать меня, думая, что я физический урод — до чего глупы! Ловушек на сегодня хватит. Я перекрыл все доступы к моему последнему пристанищу — бассейну. Туда есть только один безопасный ход, и его знаю только я. А все, кто пойдут по другим, будут стерты с лица земли, скорее, не слишком пафосно глаголя, — попросту взорваны.

***

Я давно спрашиваю себя: почему я никогда не жил в многоэтажке? Эти чертовы стены не так уж бесшумны и безопасны, как их расхваливают по телевизору. Представь: ты лежишь на своей кровати вечером. Ты устал. Ты собрался спать и даже закрыл глаза. Как вдруг — это было для тебя самой внезапной внезапностью — на тебя падает чертов потолок. Быстро, очень быстро. Помимо потолка падает, естественно, и соседский пол, вместе с соседями. Ах, нет. Их нет дома, поэтому тебе достаётся только потолок. Успевая вдохнуть и открыть глаза до того, как потолок касается твоей головы и всего тела, в твой рот попадают отвратительные куски старого потолочного покрытия. Потрескавшейся краски или ещё чего-то там, — не важно. Твои вкусовые рецепторы успевают определить оттенки безвкусного мела, а лицо — перекоситься от неожиданно подкравшегося страха. Согласись, было бы странно не испугаться. Особенно, когда ты уже попробовал на вкус упавший на тебя потолок. В следующие доли секунды до мозга доходит боль сразу из всех частей тела. Чертова напасть быстрой передачи нервных импульсов — только успел определить вкус, как последовало множество других задач. Ты не успел выставить вперёд руки, чтобы защититься. Твой мозг практически спал, и поэтому даже внезапное обрушение, не повлекшее за собою твою смерть — хотя, согласись, это было бы приятнее, — не пробудило его к более быстрой обработке данных. Сигналы о боли поступают из глаз — осколки люстры попали и теперь (поздравляю!) ты, вероятнее всего, ослепнешь; из рук и ног — они получили как минимум по паре переломов; живота. До мозга доходит ещё одна волна боли — живот пострадал более всего, а точнее, от него не осталось живого места, — и в этот момент проскальзывает мысль о том, что надо было засыпать на боку. Постепенно собирая данные о повреждениях, твой мозг выдает забавную информацию: лучше бы ты спал на животе и тебе переломило хребет, чем теперь лежать и ждать помощи от чёртового МЧС, потом, вероятнее всего, пережить не один десяток операций, и, еще более вероятно, навсегда остаться калекой… Но, самое главное, ты даже не успел закричать! Пока ты лежишь и ждешь, дыша чертовой белой краской и пылью, чувствуя, как кровь попадает в легкие, в воспалённом мозгу возникает более симпатичная картина: натяжной потолок. Он падает точно также. Такой же тяжёлый и внезапный. Но сценарий уже изменился: прорезиненная ткань, из которой он сделан, накрывает твои органы дыхания и твои лёгкие, помимо войны с кровью, начинают войну за последние капли кислорода. Сломанные руки пытаются добраться до лица и хоть на миг оторвать ужасную пленку, чтобы вдохнуть. Тридцать секунд. Минута. Весьма неприятная смерть от удушья и уж совсем ироничная — от упавшего потолка. В следующем, пылающем варианте событий, — да, именно пылающем, — помимо потолка, сверху обрушивается ещё и огонь, а на вкусовые рецепторы невольно пробираются клубы едкого дыма и горящий ковёр соседей. Вторая картина смерти от удушья. Ах, да. В этом варианте ты сгоришь до костей. Да, да. От тебя останется только скелетик и омерзительно пахнущее обгоревшее и обуглившееся мясо, возможно, с остатками одежды. Прошло только пару минут с момента обрушения, а в твоей голове — уже целая вечность. Очень хочется пить. Боль ощущается уже не так отчётливо — она слилась в единый ком. Скорее клубок змей, чем снежный ком, как часть белого снеговика. Ещё минута. Ты пытаешься успокоить себя, что хоть кто-то услышал это обрушение или потолок рухнул не только у тебя. Но, будто на зло, ты не слышишь ни единой сирены — ни скорой, ни полиции. Конечно, в твоих мечтах ещё есть место для положительного исхода событий, но оно меркнет, уступая место другим. К примеру, тому, что чертова люстра, пронзившая твои глаза, разрезала ещё что-нибудь, и ты умрешь от потери крови. Но, нет, твое тело не поранено, разве что есть небольшое внутреннее кровотечение. Не волнуйся, врачи тебя спасут, выкачают эту кровь, и даже поставят протез на глаз, и ты будешь жить в своем инвалидном аду. А возможно, тебе даже не дадут инвалидность. Именно сейчас, больше всего на свете — да, ты отдал бы за это всё, и даже больше, — ты хочешь увидеть небо. Чёртово звёздное небо. Оно должно быть невероятно прекрасным. Оно всегда прекрасно, когда тебя одолевает нестерпимое желание его увидеть. Ты думаешь, что сможешь повернуть голову чуть влево, затем запрокинуть наверх, открыть глаза и увидеть Его. И в этот момент приходит мысль, что это — лучшее, что ты сможешь сделать, если сможешь. Самое прекрасное в данный момент. Ведь если ты повернешь и запрокинешь голову, есть немалая вероятность, что частицы потолка окончательно заполонят дыхательные пути, или часть обломка свернет тебе шею. Ты никак не можешь перестать думать о смерти. Думаешь, думаешь, думаешь. Прокручиваешь тысячи и тысячи вариантов — и, все до единого, только ради избавления от невероятной боли. Но избавления не будет. Ты прижат намертво, и не сможешь сдвинуться. Но прижат настолько идеально, что ни один обломок не перекрывает артерии и не замедляет кровообращение настолько, чтобы потом, когда тебя уже наконец-то спасут, подняв плиты потолка, загустевшая в прижатых местах кровь тебя не убьёт. А могла бы. Ты не думаешь ни о ком, ни о прошлом, ни о будущем — ничего для тебя не имеет смысла, кроме медленно идущих минут, отвратительно вкуса на языке, раздробленных костей и боли. Самое главное — боль. Весь мир вокруг сжался, подобно сингулярности, в одну точку твоего тела. Где-то в самой середине, возможно, в районе пупка. Эта боль пожирает тебя, и ты уже не можешь определить, где болит. Ты пронизан ею насквозь и уже мало что понимаешь. Однако, адреналин в крови не даёт тебе отключиться, и ты чувствуешь абсолютно всё и так долго, будто время вокруг перестало иметь смысл… Ненавижу смотреть в потолок…

***

Ад уже близко. Слишком близко. Я слышу его звуки. Когда стихли сирены, я услышал какие-то трубы, сразу же решив, что это трубят ангелы возмездия. Да это они. И они уже ждут меня. Ждут уже давно. Я чувствую его огонь. Он не только внутри меня, он повсюду. От прячется в осколках разбитого зеркала на стене: когда я прохожу мимо, испуганно озираясь, огонь пытается вырваться из заточения этих осколков, чтобы наброситься на меня. Чтобы я тоже горел, как он, растворяясь в кислороде. Поднимаясь на второй этаж, я стараюсь не смотреть в окна — там были видны красно-синие цвета полицейского кордона. Скорее всего, они думают, что я попытаюсь уйти, возможно, даже попытавшись взять кого-то из них в заложники. Но нет, побег отсюда в мои планы не входит. Я смотрю под ноги, и ступеньки, сдерживая тяжесть моего тела, начинают расплываться, а пятками я чувствую жар, идущий от огня внутри ступеней. Он там. Он пытается забрать меня раньше времени, но я не сдамся. Ещё три шага и огонь вырывается из каменных ступенек, обжигая мои ноги. Температура становится просто невыносимой, а мои кроссовки, как в тот раз у машины, начинают таять, как воск свечи. Подниматься становится всё труднее — кроссовки начинают вязнуть в таких же мягких ступеньках. Я кричу от слабости, стараясь не смотреть вниз — я знаю, что от обуви остались только растаявшие клочки, а ноги, скорее всего, превратились в подобие скелета, как в старых фильмах ужасов. Боль чувствовалась всё более остро, но я знал: ещё пять ступеней, и всё прекратиться. Как только я дойду до третьего этажа — всё исчезнет. Этот Ад под ногами временно отпустит. Ещё шаг, ещё два. И вот она, последняя ступенька. Не подумав, я всё же опустил взгляд вниз, и тут же пожалел об этом. Помимо огня, который уже облизывал мои джинсы (твердая ткань горела почему-то медленнее обуви), я увидел бегущих за мной адских церберов: трех слепых огромных псов. Из их пастей вырывался такой же адский огонь, а их смрад, который был просто невыносимым, начал кружить мою голову. Псы шли медленно, вовсе не собираясь быстро поймать меня и сожрать, однако, они чуяли своими огромными носами и точно знали, где я нахожусь. Обходя мои следы, где на ступеньках образовались вмятины с остатками моих сгоревших кроссовок, — они ступали ровно там, где было чисто, при этом, огонь их не касался, а камень ступенек не проваливался под их весом, чтобы утянуть в свою каменно-огненную геенну. Ведь огню это незачем — псы и так детище Ада. Наконец добравшись до третьего этажа, я рухнул на пол. Боль и огонь действительно исчезли, исчезло всё, кроме псов. Они шли за мной, но всё же держались на расстоянии, будто охраняя меня, и вовсе не желая мною полакомиться. Где-то внутри засела ирония, будто они охраняют меня от всего, оставляя для себя, и тогда полицейских они, скорее всегда, сожрут. Но от этой мысли я только рассмеялся, а три морды уставились на меня, не понимая при чем тут моя радость в такой момент. Безликость пространства тут же обезоружила. Более не было ни огня, ни плавящихся ступенек, ни трубящих ангелов. Я быстро добежал до балкона, как можно скорее желая полной грудью вдохнуть свежего воздуха. Внизу стояли копы, но они меня не видели, скорее сказать, просто не смотрели вверх. Зато я прекрасно видел, как балкон начал плавиться, подобно тем ступенькам, и большие капли стали отрываться и падать на головы полицейским, полностью поглощая их. Вдохнув побольше воздуха и не в силах больше смотреть на этот проклятый балкон, я заскочил обратно в помещение. Начав ходить туда-сюда и думая, что же будет с моим телом после смерти. Может быть, полиция закапает его на каком-то своём кладбище для особо опасных преступников, которое, как говорят, действительно существует. И будет моё тело покоиться в могиле под землей без каких-либо опознавательных признаков наверху. Просто холмик с датами жизни. Я уже несколько недель думал, а отпевают ли таких как я? Достоин ли я лежать в церкви, чтобы кто-то в черном стоял и плакал над моим телом, а священник читал бы молитву, окропляя святой водой. Достоин ли я, чтобы мой гроб несли четверо или шестеро человек, грустно склонив головы, будто от большой утраты. Достоин ли я видеть всё это? То есть, не видеть, а подвергнуться этому после смерти? Будет ли в церкви звучать какая-то музыка или же будет полнейшая тишина? Нет, мне не знакома процессия плачущих родственников в черных одеждах и дам под черными вуалями с растекшейся тушью. И я даже не смогу сделать так, чтобы полы их платьев начали гореть, тлеть и как пластик вонять, а потом таять. Чтобы дамы шли к алтарю с моим гробом, запинаясь о свои тающие платья и шпильки, пристающие к каменному полу, всё равно продолжать идти, будто ничего не происходит… Многие думают, что саундтреком к их смерти будет красивый дэдкор или старых хардрок, но, по большей части, это будет лишь тишина.

***

Усталость кристаллизируется и оседает в мягких тканях. Подобно токсинам, накапливается. И давит, давит. Это чувство подобно тому, как твой собственный голос, пытается поглотить тебя, когда ты лежишь под землёй в заколоченном гробу и безудержно орешь, в надежде на то, что тебя хоть кто-нибудь услышит, и, возможно, раскопает. Постепенно, воздух начнёт сжиматься вокруг, превращаясь в удушающий смог. Никто, конечно же, не позаботился о системе кондиционирования в твоих четырёх стенах — метр на два с небольшим. Захочется взять дрель, вставить в ухо и включить — так чтобы раздробило мозг, а боль стала последним живительным напитком на пути к избавлению от жизни. Но это будет для тебя мучительно долго, хотя бы потому что уместить дрель в гробу и изогнуться так, чтобы поднести её к уху, — весьма непростая задача… А если всё же удастся, то время всё равно замедлится. Сначала ты услышишь шум, затем твоя рука чуть дрогнет от первой вспышки безумной боли, когда порвется перепонка. Потом двигающаяся часть механизма достигнет мягких тканей и серого вещества мозга, а децибелы боли начнут прожигать буквально каждый миллиметр твоего тела. И это будет первая и последняя самая невыносимая боль в твоей жизни. Ты будешь чувствовать крутящееся движение будто в замедленной съемке, а боль, яркими вспышками проносящаяся от места ранения до самых кончиков пальцев ног, сведет тебя с ума и убьет быстрее, чем острие достигнет центра мозга. Но перед этим тебя успеет накрыть, как наркомана. Когда сверло пройдёт через зрительный центр, тебя охватит поток галлюцинаций ещё более молниеносной атакой, чем брызги крови от твоих ещё практически целых мозгов, разлетающиеся на белый бархат. Ты увидишь неизвестные науке миры, центр чёрной дыры, а может быть, какой-то старый черно-белый фильм, который ты видел в детстве, сидя на коленях у родителей. Но, вероятнее всего, ты увидишь своё прошлое — цепь событий, прокручивающихся как кинопленка, с чудовищной скоростью — с детства до этого момента или наоборот. Если выйдет второй вариант, то ты умрешь ребёнком. Возвратившись в детство, ты заплачешь от боли, терзающей твои бедные мозги. Но, даже слезы не остановят этот механизм. Назад пути нет. Мозг должен быть просверлен насквозь. Следующий этап — центры, отвечающие за зрение, обоняние, а потом и нервные импульсы. В полной темноте, но, всё же улавливая какие-то отблески, ты потеряешь последние частички света — отключится зрение. Потом запах твоей крови и развороченных мозгов пропадет также резко, как боль, которая пронзила тебя в первую секунду этой адской экзекуции. А потом ты перестанешь чувствовать дрель в своих руках — отключатся нервные окончания. Постепенно, чуть медленнее всего остального, ты начнешь переставать соображать, проткнув мозг насквозь, ты, наконец отключишься. Дрель так и останется в неизменном положении. Руки ослабнут, ударятся о стенки гроба. Мышцы расслабятся. И только сердце еще ровно полминуты будет продолжать гонять кровь, посылая сильные импульсы, бьющие фонтанчиком на уже красный бархат вокруг твоего тела, создавая почти симфоническое звучание предсмертной сердечной агонии. И наконец, уставший мотор обессиленно затихнет…

***

Псы сели возле меня на почтительном расстоянии в несколько метров, слепо глядя прямо перед собой, но точно зная, где я. Копы уже начали захват психушки, я отчётливо слышу это: они только что взломали дверь, был слышен негромкий взрыв, который заставил псов навострить уши, однако, не побудив их сдвинуться с места. Я сел, устало оперев голову о стену, выжидая.

***

Кричишь, что хуже быть не может? Может! Может быть хуже настолько, что все эти изъеденные молями эвфемизмы становятся пресным морем, которое песок поглощает в себя, ежедневно. С утра, повинуясь невидимой энергией луны, тянущей на себя обезсоленные волны. Он втягивает в себя воду, как жаждущий, сквозь тонкую соломинку маленького пакетика сока, и глотает, глотает. Тянется в невозможности утолить бесконечную жажду. А песчинки лишь раздвигаются, и вода проникает сквозь них, не принося облегчения. И песчаный берег обречён лишь навечно принимать волны, разбивать их о себя, но не видеть конца и не зная возможности освобождения. Хуже может быть. Может быть настолько, что картины сознания не сможет написать ни одна кисть даже самого виртуозного художника. Может быть хуже настолько, максимально и безвозвратно, и даже хуже, чем смерть, к примеру. А хуже может быть, что ты, кричащий в панике о своей боли, «заразишь» этой болью того, кто тебя слышит. И этот кто-то встрепенётся, отбросит дела, и закричит вместе с тобой. И будет это подобно удушающей эпидемии слепоты, неизвестно откуда появившейся, накатившейся на народ внезапно. А последствия любого «хуже» — безумны. Мир вокруг сотворит хаос. И хаос этот будет бесконечным, будет бесконечно порочным, бесконечно грязным и бесконечно отвратным. И только одно может спасти — избавление. Но и оно даст свободу не всем, ибо после смерти не будет свободы тем, кто её не заслуживает. И колония слепцов, вынужденно проживающих в карантине от общества, никогда не станет отдельным обществом. Никогда не сможет издать свои указы или хотя бы заставить всех прекратить гадить в общем коридоре, не доходя до санузлов. Нет никаких границ, когда все вокруг тебя точно также слепы как ты. Границы рушатся, все границы. И уже не бескультурье совокупляться в одной палате с полусотней человек — ведь тебя не видят! И не зазорно промышлять грабежом и заставлять платить за еду не просто деньгами, а телами женщин… Приоритеты меняются, попадая в иную среду восприятия. Ломается всё, что когда-то таким трудом создавала власть и культура. Всё рушится как домино, а вернуться на круги свои, подобно бумерангу, уже не в силах. Ничего не изменится, даже если все вокруг в один миг прозреют. Всё лишь снова исчезнет, а люди будут делать вид, что ничего не произошло.

***

Среди моих убийств было лишь одно, которое мне запомнилось надолго. Тогда во мне ещё была эта боль… Надо делать всё в перчатках. Толстых, кожаных, а не тонких хирургических. Не важно, что у этого типа в крови, ведь мне самому рано или поздно придется отправиться на тот свет, но, скорее рано, чем поздно. Так рано, что даже СПИД сломать не успеет — поэтому была задача чисто эстетическая. В перчатках всегда лучше. В морге трупы вскрывают в перчатках, так чем я хуже? Неважно, что перчатки кожаные, мои пальцы и так чувствуют достаточно. Наверное, потому, что я в детстве играл на рояле. Воспоминания бросаются тонкими лазерными точками, не остаются в памяти и не распространяются — лишь один миг, одна картинка: я сижу возле рояля, смотрю как мои руки перебирают клавиши, рядом сидит мама в прозрачном фиолетовом платье, мы играем в четыре руки. Ее волосы белее снега, а таких красивых тонких рук я больше ни у кого не видел. Дальше — снова тьма. А может быть это и не мои воспоминания… А ещё перчатки нужны для работы с небезопасными реагентами. Черт, мой труп будет «кислотным». А может я даже его сожгу. Вариантов масса, и даже я сам не знаю, к какому из всех них в итоге приду.

***

Парень лежит в подвале. Его руки связаны, а во рту кляп. Похоже, что он уже понял, к чему всё идет, и перестал истошно мычать. Единственное, что чувствовал я — он не будет последним. Нет, после него будут ещё, и я поживу какое-то время. Это будет время затишья, а потом всё решится. Засунув перчатки в задний карман штанов, спустился в подвал. Времени было хоть отбавляй, меня никто не искал, и этого типа тоже, а значит торопиться было некуда. Вокруг меня лежало и висело куча всякого хлама, часть и всего этого не была предназначена для моего маленького «хобби», и вообще никогда в жизни никому не приходило на ум использоваться в качестве орудия для убийства. Но оно висело. Просто было декорацией. Такой же, блин, декорацией, какой всегда был я. Связанная жертва лежала на голом каменном полу. Решив, что умереть от переохлаждения было бы слишком просто, я поднял парня и бросил на подобие кушетки. Возможно вы смотрели фильмы ужасов или какие-то триллеры, и видели подобные кушетки для пыток. Но моя была больше похожа на обычную больничную и ни с чем не соединялась. А вот в фильмах такие штуки обычно могут соединяться с отводами для рек крови, или могут быть с потайными ловушками, начинёнными всякими иглами, ножами и прочими предметами, способными впиться в кожу жертвы. Парень очнулся, попытался освободиться, но не смог. Я не настолько глуп, чтобы не связывать свои игрушки. В конце концов, было бы крайней глупостью, если во время сеанса жертва отвяжется и убежит, истекая кровью. Это было бы глупостью, а я бы даже засмеялся, будь это показано в каком-то блокбастере, как это обычно бывает. Преступник измывается над жертвой, но вот она, с самого начала где-то взяв пилочку или стекло, наконец развязывает путы и сбегает… детские сказки! В жизни такого не бывает. Если ты привязан, то ты уже труп. Обратного пути, как говорится, нет. Неподалеку от кушетки я специально сделал крепления для пут, предназначавшиеся, конечно же, для рук и ног. Вырубив парня почти боксерским ударом, я привязал его, и сел на стул неподалеку. Надо было обдумать, что делать. Ни один художник не рисует абсолютно с чистого листа, в его голове всегда есть хоть какая-то идея. А в моей голове не было ничего. Совсем ничего. Откинувшись на спинку стула, я закрыл глаза. Образы потихоньку приходили, но были туманны и неверны. Досадно выдохнув и обратно открыв глаза, я посмотрел на стенку со всевозможными режущими и колющими «шнягами». Ножи, скальпели и даже одна старая булава. Всё это привлекало, и всё хотелось испробовать. Вдруг мой взгляд остановился на уже довольно старенькой спиртовке. Огонь. Да, это тема. Вот только как заставить этого парня не задохнуться от запаха собственного горящего мяса… Где-то у меня была маска для всяких городских чрезвычайных ситуаций…

***

Когда моя жертва очнулась, можно было наконец-то начинать экзекуцию. Нехитрый механизм, который обычно используют в операционной, спасая людям зрение, прекрасно обездвижил веки. А ремень, застегнутый чуть ниже «адамова яблока» заставил шею лежать в одном неизменном положении, именно так как надо. — К операции готов! — Со смехом выдал я, проверяя крепления намордника, похожего на что-то среднее между собачий и игрушкой для БДСМ. Неподалёку на столике лежал шприц со слабым раствором кислоты. Рядом лежал такой же, чуть больше, для внутривенного введения. — О, не смотри так удивленно. Сегодня ты побудешь кислотным человеком! Великая честь! — Я скривил гримасу вроде «нот бэд» и кое-как удержался от смеха. Не хватало еще этому парню помереть от страха раньше, чем я вдоволь наиграюсь. — Итак, начнем. Не снимая хирургических перчаток, я взял первый шприц и приблизился к жертве. — Будет немного щипать, а через пару минут ты, вероятнее всего, перестанешь видеть, но до этого, полагаю, будет еще немалое количество различных оттенков боли и удивления, ведь я закапал всего по одной капле лидокаина, чтобы немного отдалить боль. Повторюсь: немного. Я ввел шприц в глазное яблоко, впрыснув содержимое и чуть сдвинул иглу, орудуя ей как ножом. Ошарашенные глаза, еще пару секунд будучи целым, когда я извлек иглу, смотрели почти безучастно, еще не понимая происходящего. Но вот из глаза брызнули слёзы, затем несколько капель кислоты, тут же начав разъедать окружающие ткани щеки, и только потом — кровь. Я отошел на шаг и положил орудие моих маленьких пыток обратно на стол, — чтобы оценить ситуацию и удостовериться, что всё идет по плану. Всё шло по плану. Парень начал дергать привязанные руки, кривиться от боли, громко мычать и хныкать. Зрелище потрясающее. Затем я перевязал жертве руку чуть выше локтя — вторым шприцем надо было попасть в вену. Я знал, что мои практические навыки в этом были отнюдь не идеальны. Дождавшись, когда вены станут более заметными, я взял второй шприц. Попасть в вену не составило трудности. И вот, нажав на поршень, я начал наполнение тела кислотой. Еще не понимая, что происходит, парень замер. Второй рукой я отцепил импровизированный жгут. Не сразу понимаешь, что по твоим венам вместо крови начинает циркулировать кислота. Глаз уже начал напоминать жалкую пародию на средство для сбора информации об окружающем мире, медленно вытекая из своего вместилища. Введя всю кислоту из шприца, я бросил его на стол и быстро перевязал место инъекции. Дыхание парня стало убыстряться, а вены окрасились в сине-красный. Это надо было заснять, и я не удержался от пары кадров. С каждым ударом сердца, с каждым вдохом кислота продолжала распространяться по телу. Ее небольшая концентрация не растворяла вены сразу, она лишь смешивалась с кровью, придавая ей яркий окрас и немного сгущая. Когда растворился первый тонкий сосуд, и кровь начала изливаться в тело, парень пронзительно закричал. Скорее не от боли, потому что она, по моим расчетам, должна быть вполне умеренной, а от странных ощущений. Убедившись, что первый глаз потерял возможность видеть, я занялся вторым: сначала также ввел кислоту, на этот раз сделав не один прокол, а несколько. Затем скальпелем добавил пару почти незаметных разрезов. Надо признаться, первый глаз еще вполне себе был глазом, разве что заплывшим кровью и потерявшим свои свойства к созерцанию. Увлекшись, я начал наносить порезы по рукам и животу — благо я забыл снять футболку — порезы были неглубокими и смерть не наступила бы так некстати раньше времени. Верещавший парень всё не унимался. Ах, мой милый, если бы ты только мог знать, что тебе ещё предстоит гореть!.. Убедившись, что и второй глаз перестал видеть, я взял зажигалку в руки. Было ещё слишком рано, лишь в некоторых местах кислота собралась настолько, что разъела кожу. Экзекуция не завершена. На всякий случай, точными ударами я выбил коленные чашечки — важно было предусмотреть, что, когда огонь начнет поглощать парня, тот может в порыве боли соскочить с кушетки и попытаться удрать! Сделав еще несколько надрезов на руках, в местах где вены стали совсем яркими, я высвободил кислоту. Парень задыхался от боли, и я вколол ему адреналин, — Эй, дружище! Рано помирать собрался. Набрав второй шприц кислотой, я вколол ее в левую руку. Завершив введение и отбросив пустой шприц, я сел за стул в метре от жертвы, и стал наблюдать. Дергаясь в агонии, тело заставляло сердце всё быстрее распространять кислоту убивающую тело, помимо прочего, в спину врезались острые шипы, увеличивая количество ран. Смотреть на это было воистину занятно. Глаза превратились в две лужицы крови — не прошло и десяти минут. Кровь со спины начала стекать по кушетке, и близилось время, когда придется использовать огонь. Если кровь, перемешанная с кислотой, доберётся до моих кроссовок, я подожгу его. Конечно, сначала не полностью. Нет смысла обливать тело бензином, потому что может загореться что-нибудь ещё, хотя бы та же кушетка. Надо обжигать частично… Да, точно, именно так. Когда парень немного притих, я понял, что боль практически прекратилась — надо было учесть всё, я добавил к кислоте сильное наркотическое обезболивающее. Теперь он истекает кровью под кайфом. Я невольно рассмеялся от своих мыслей. И этот смех эхом заполнил весь подвал и взорвался, будто окружив меня невидимой сетью паутинок-осколков. Взяв спиртовку, я поставил её возле тела своей жертвы. Разрезав футболку большими ножницами, я начал огнем вырезать разные символы на груди парня. Просто было интересно, какой максимальный порок боли, когда за ним остается только разрыв сердца или его остановка. Но ни того ни другого не произошло, даже когда вся грудь была «исписана» кривыми рисунками, надписями и символами. Парень ещё дышал и смотрел в потолок своими невидящими глазами. Решив, что этого недостаточно, я продолжил обжигать тело. Сначала я прожигал штаны, затем смешивал их с кровью из ран, которые получались на месте ожога. Через пять минут всё тело было в крови, а запах стоял тошнотворный. Проверив пульс, я убедился, что жертва до сих пор жива и даже дышит, всё сильнее и сильнее разгоняя кислоту по органам. Наконец эта пытка мне наскучила, я облил остатки истерзанной игрушки бензином и поджег зажигалкой, чтобы пламя ненароком не перекинулось на спиртовку, которую я решил отложить. Вдоволь понаблюдав за пламенем от двери, я включил сигнализацию, и вода тут же всё потушило, оставив на полу-сгоревшей кушетке только скелет, который я потом повесил в одной из комнат, как экспонат в классе биологии. Было занятно каждый раз вспоминать это, глядя на белые кости, которые я потом ещё выдержал в кислоте и покрасил. В гости-то всё равно никто не заходит…