Проклятие марионеточника

Небо было затянуто тучами. Даже не так, серыми облаками. Солнце изредка касалось своими лучами земли, будто пёс своим теплым шершавым языком пытался лизнуть своего хозяина, но тот постоянно отворачивался. Само небо не хочет сегодня плакать, точно так же, как и все немногочисленные люди, стоящие вокруг вырытой ямы и красивого гроба. Дурость, конечно, украшать деревяшку, покрывать её лаком, делать непонятные надписи… Мертвому же всё равно. Это в страшилках они вылезают из своих купленных мест на кладбище и хвастаются друг другу количеством брюликов на крышке. Да и в страшилках до такого не опускаются. Бред ведь. Но почему-то покупают же красивые, дорогие последние пристанища? Вводят эту глупую, европейскую традицию*. Положил в землю, сказал напутствующие слова, зарыл. А дальше уже за дело берется природа, принимает своих детей в свои с виду холодные, но на самом деле тёплые объятия. И начинается круговорот веществ, из которого мы так стараемся выпасть. Противно? Возможно. Трагичная поэзия не так прекрасна своей мрачностью, если упомянуть несколько банальных фактов, которые нас ждут под слоем земли. Наверное, поэтому люди и придумали гробы. Чтобы до последнего избежать единения с природой. Но в некоторые моменты люди рады, что ввели такую дорогостоящую традицию. Например, сейчас. Никто не хочет видеть покойника. Не потому, что он был всем ненавистен. Наоборот, он был лучиком света. Со своими тараканами, но таких любят даже больше. Просто… слишком страшно, противно смотреть на практически собранные в кучку части тела, что раньше могло обнять и согреть. Поэтому вместо привычного из фильмов загримированного покойника - единственная фотография. Старенькая: год, а может два ей. Улыбчивый паренек с отросшими светлыми волосами стоит весь взлохмаченный и помятый. Только избранные знают причину такого нелепого вида. Но все понимают, что эта, казалось бы, несерьезная фотография идеально описывает человека, который уже никогда не улыбнется, не прибежит, проспав, почти ровно к назначенному часу с папкой - работой всей ночи. Сегодня хочется плакать, но многие не выглядят печальными: лишь бросишь взгляд на последнее доказательство существования человека, и как-то грустно, но одновременно легко становится. Одни воспоминания о нём греют душу. Поэтому и дождь не идет: человек, благословлённый солнцем, не будет рад, если кто-нибудь сегодня заплачет. Он будет счастлив, если все его отпустят и будут с улыбкой смотреть дальше, в будущее, храня о нём теплые воспоминания где-нибудь глубоко в сердце. Положив на красную, покрытую лаком крышку гроба маленький букетик из кипариса, душистого горошка и розовой камелии, девушка отошла от края вырытой ямы. Высокая, красивая женщина, одетая в черное, траурное кимоно, не могла скрыть удивленного взгляда. Все принесли до боли знакомые и банальные цветы, а тут что-то такое… неподходящее, что ли. Несочетаемое, аляпистое, глупое. Будто человек ткнул в магазине пальцем, не глядя, на цветочки и сказал обмотать ниточкой. Странно даже, что такие цветы вообще нашли в апреле. Хотя… может, как раз наоборот? Все бездумно взяли дорогие или не очень букеты, стандартные для такого дня, а кто-то подошел со смыслом**. Такие странные цветы, но таят столько несказанного при жизни. Черная юбка немного задралась, на пару сантиметров став короче положенного. Ноги, не защищенные тонкими колготками, мёрзнут от легкого ветерка. Практически незаметного. Такая же безрадостная жилетка застегнута на все пуговицы. Никогда девушка не надевала такой элемент одежды. Это было дело принципа. А теперь некая дань уважения. Голова болела от стягивающего волосы пучка - дополнение к строгому, траурному виду. Все здесь одинаковые. Одно черное. Одно выражение лица. Неправильно это, но хотелось хоть какого-нибудь разнообразия. Чтобы маленький мальчик, держа свою низенькую, худую мать за руку, заплакал. Громко так. Чтобы вороны от его плача взлетели вверх, в серое небо, а священник остановился на полуслове. Или же та, самая красивая из всех присутствующих женщина, уткнулась в плечо своему мужу, лицо которого не выражало абсолютно никаких эмоций. Проведя уже морщинистой рукой по седым волосам, он что-то прошептал стоящему рядом родственнику. Болотные, почти черные волосы были завязаны в высокий хвост, а челка убрана тёмно-коричневым ободком. Не сочетается. Но ему, наверное, удобно. Это единственный, короткий разговор за весь день. Ни в семье покойного, ни у издательства, ни на кладбище… только кивки в знак приветствия, только похлопывания по плечу, чтобы подбодрить. Лишь монотонная речь священника не вписывалась в общую симфонию тишины. - Вам, наверное, прохладно? - теплый пиджак лег на прикрытые тонкой тканью рубашки плечи, заметно согревая. На улице всё же не лето, хоть и были аномально жаркие дни. - Да, немного. Спасибо, - чуть громче шепота: здесь такая атмосфера, что нормальным голосом говорить нельзя. Неприлично. Мужчина слегка улыбнулся, поправил ободок и спрятал немного покрасневшие руки в карманы брюк. Его взгляд, как и у всех, был устремлен куда-то в пустоту. Вроде бы смотрят на фотографию, крышку гроба, единственный венок, а на самом деле даже не задумываются об этом. Уставились в одну точку. - Я вас раньше не видел. Из редакции? - Да. Вместе терпели тиранство редактора Цукуды. А вы? - Родня. Старший брат. - Не похожи. - Знаю. Усыновлен. - Понятно. Тяжело вам. - Не тяжелее, чем остальным. Друзьями были? - Да. Первый друг в Намимори. - Тогда вам больнее. Он запирался в детстве в комнате и разгадывал головоломки. Неинтересно ему было с нами играть, поэтому у нас не слишком крепкая семья. - Это печально, - тяжелый вздох, когда священник закончил свою речь, - он говорил, что коротенькие стишки писал. - Тоже верно. Но больше разгадывал словесные головоломки. Шифры различные. Гроб с грохотом опустили в яму. Невольно сжалось сердце. - Никогда бы не подумала. Странно, что не хвастался своими успехами на этом поприще, - была кинута первая горсть земли. - Никто не говорил, что ему это удавалось, - тихий смех, еле заметная улыбка. - Он в своём репертуаре. Последняя горсть - яма засыпана. - Не пойдете к нам? - Нет, спасибо. Мне надо натянуть улыбку к приходу сестры. - Жаль. Вас проводить? - Не стоит. Хочу побыть одна. Возьмите пиджак. - Оставьте себе, - вежливый отказ и шаг в сторону, - сегодня прохладно, вы пешком, а я на машине. До свидания. - Да, до свидания. Недолгий собеседник такого практически безэмоционального разговора уходит к своим. Семья, у которой сегодня будет безрадостный день, собирается вместе, что-то тихо обсуждает. Скоро сядут в машины, припаркованные за кладбищем. Остальные идут пешком. Кто-то пройдется до издательства и сядет за руль своего железного коня, кто-то поймает такси по дороге, или заберут знакомые, а кто-то на своих двоих. Сегодня впервые встретились две семьи покойного. Родная, что вырастила и дала фамилию, и та, что объединена издательством. Друзья, работа, счастливые дни и, наверное, первая любовь, которая бредет сейчас по полупустым улочкам, стуча черными каблучками и греясь в чужом пиджаке. - Простите, - смешной голос раздался где-то сбоку от девушки. - Это ты мне? Маленький ребенок сидел на большом камне – даже японцам иногда лень что-либо убирать – и серьезно смотрел на печальную девушку. Одетый в черный костюм, он создавал впечатление одного из приглашенных на похороны. Кладбище ещё рядом. Возможно, отбился от родных. Поправив шляпу, он спрыгнул со своего «трона», став совсем крохотным по сравнению с девушкой. - Вы знаете, что на ваших плечах пиджак убийцы? *В Японии человека хоронят в позе "младенца", вертикально. **Душистый горошек - «до свидания», камелия розовая - «тоскую по тебе», кипарис - скорбь.