Ярче солнца

Время от времени — хотел я того или нет — я волей-неволей глубоко и надолго задумывался о природе собственного житья-бытья. О выборе, случайностях, о том, на что я транжирю драгоценные минуты собственой жизни, обесцененной до звенящей мелочёвки присутствием рядом со мной грандиозной фигуры доктора Лектера, скрадывающего моё существование собственной величественной тенью вневременного гения… Мой муж без сомнения являл собой личность чрезвычайно выдающуюся. По этой причине я и позвал его в своё время замуж — за его не с первого раза нащупанные мною «выдавахи». Но я соврал бы, рискнув предположить, будто его существо исчерпывается положительными — возвышенными и прекрасными — качествами, которые мне в нём так дороги. Нет, нижняя граница его «выдаваний» спускалась аккурат в преисподнюю, и тамошний дьявол, конечно, крылся в деталях. Иногда я поражался логике его взаимодействия с окружающим миром. Например, однажды я был свидетелем того, как он в высшей степени, что называется, психанул. Со стороны это выглядело следующим образом: Ганнибал чинно и тщательно гладил белоснежную рубашку. Внезапно, отдёрнув утюг от оглаживаемой поверхности, он замер, смотря прямо на ткань. Секунда, две, три, четыре… Я считал, сидя на диване в гостиной неподалёку от него, и делал вид, будто смотрю телевизор. Пять… шесть… Лектер отставил утюг на подставку, аккуратно выдернул его из розетки и куда-то ушёл. Спустя минуту он вернулся с ножницами в руках и аккуратно отрезал вилку от утюга. Уже тогда я понял, что имею честь лицезреть наивысшую точку кипения ярости доктора и, если это скоро не закончится, то лучше б иметь под рукой телефон, чтобы вызывать службу спасения. Отрезав шнур, Ганнибал всё с тем же размеренным ритмом в движениях взял утюг и снова куда-то ушёл. Я снова считал. Через минуту, почувствовав запах гари, я отправился тушить своего психиатра: он жёг утюг над газовой горелкой. Надо же было додуматься! Я отобрал у Ганнибала опасную игрушку, исцеловал все его руки, заставил выпить специальную таблетку на случай глубоких психов, одел в другую рубашку и поскорее отвёз в его шахматный клуб, чтобы он вышел из неадекватного состояния и вернулся сам в себя. Ночью после этого, надо ли говорить, у меня был секс. Когда вспоминаешь о таком или рассказываешь кому-то это обычно вызывает разве что улыбку. Но когда ты живёшь с этим в доме, когда это происходит в твоей собственной семье — не всегда это кажется смешным. Иногда это выглядит весьма пугающе, ведь когда что-то такое случается в режиме он-лайн, неизвестно, чем это способно кончиться. Хотя, наверное, он не мог бы по-другому? Он такой и есть, что некоторые вещи только так может пропускать через себя. Не орать ругательства, не колотить вещи вокруг. Сжечь неугодный утюг… Он — та самая девушка, которая выйдет из машины на автостраде и раздражённо пойдёт в противоположную сторону. И нет, он не сядет обратно. Он — тот самый подонок, который не выйдет ночью на балкон слушать серенаду, потому что на балконе прохладно. Он будет ворчать всё грёбаное утро на мой будильник, а свой случайно поставит на семь утра в воскресенье, потом шепнёт «извини», поцелует в нос и продолжит спать. И это он в который раз перестанет разговаривать со мной, потому что сам был не прав. И это я — в шоке от того, как много из меня сыплется обвинений, стоит только начать. Что поделать? Он самый мерзкий гадёныш из всех, с кем я когда-либо встречался. Но я его очень люблю. Ещё и потому, что, хоть в его характере и поведении много всякой дряни, кое-чего среди этого списка нет. Некоторых мерзостей, присущих другим. У него нет потребности с пристрастием зарываться в чужое прошлое. Иногда он даже не хочет вспоминать о том, что было вчера. Не знаю, хорошо ли это, но иногда — просто восхитительно. У него нет мелочной зависимости от вещей или денег, от еды, машин. Да, единственное, что он не променял бы на что-то другое… кого-то другого… это я. Поразительно? Более чем. Он бывает отвратительным настолько, насколько обычно элегантен и в высшей степени великолепен! И вот он то элегантен, как бог, то капризен, как девочка, одновременно с этим оставаясь элегантным, как бог. Куда мне, плебею?.. Но он мой муж. Как в той цитатке… Что-то там про то, что ты, мол, можешь подойти к этому крутому парню и ущипнуть его за зад. Это я им пропитался, раз говорю такое. Хотя сколько времени-то уже прошло? Давно должен был им пропитаться. А я всё дёргаюсь, бывает, и психую от его проделок. Теперь, конечно, реже, чем поначалу — научился попадать, и в прямом, и в переносном. Но подстеленная соломка не всегда спасает меня от ушибов падения. Раз вот мы собирались на пикник. Всё решили. Утром я встал с болью в горле, но ему ничего не сказал — не хотел портить ему день. Да и себе тоже: очень он был лучезарный, сердце радовалось, когда я глядел на него такого сладкого. Но тут он услышал, как я кашлянул… Конечно, велел разевать ротельник, показывать горло… Короче, выяснил, что у меня ангина или что-то вроде того, сам мне навыписывал лекарств из домашней аптечки, строго-настрого запретил выходить из дома. Я, смирившись, сперва был этому даже рад, но лекарь, который я надеялся весь день проведёт со мной, посидел-посидел и вдруг заявляет: ну, ты лечись, а я поеду с Фредериком на пикник, а то я настроился уже. И, главное, понимал же, зараза, что делает! Я хотел рассердиться, но живо прогорел, махнул рукой, и он укатил. Через полчаса он вернулся обратно и привёз с собой Чилтона. Они угнездились у нас на заднем дворе. Мне, болезному, было позволено выйти из дома… Я посердился немного, потом простил, конечно. Вот так заболеешь в выходной, ещё и любимый грозится свалить без зазрения совести! В этом весь Ганнибал. Вся его суть. Но после, хоть он и рассердил меня, я всё равно ему сказал, что люблю его. Именно тогда, когда у меня совсем пропал голос. Лектеру даже пришлось наклониться, переспросить: что? Я шепчу: «люблю тебя!», но физиономия была, конечно, максимально обиженная. Он погладил меня по голове, тепло так, посмотрел с виноватым видом, и вот только тогда я соизволил ему улыбнуться. Но только слегка, чтобы не расслаблялся. Короче, говоря, с моим Ганнибалом сложно. Он очень, на самом деле, вредный. Он из числа тех людей, которых иногда лучше любить издалека, на минуточку, носить фото прелестного лика в кошельке, вздыхать, стихи ночами писать, но никогда не встречаться, и уж тем более не жениться. Я преуспел в наихудшем из вариантов: не смог удержаться, чтобы не заграбастать себе. Если бы я мог хоть немного более трезво рассуждать, я бы посоветовал самому себе сию минуту с Ганнибалом расстаться. Но я не могу. Я не рассуждаю трезво с тех пор, как он снизошёл до меня на испанском берегу, где с небес глядела испанская луна. Мистер Луна. И вот за этот один разочек, за несколько привольных деньков я навсегда признал его королевские привилегии. Нельзя было иначе. Он слишком хорош для меня. Слишком хорош вообще. И меня едва ли не убивает осознание того, что он рядом, что он — мой. Иногда я представляю себе, что мы расстались. Это полезно бывает, когда он начинает вредничать. Чаще всего, это расставляет всё по своим местам. Как же я так к нему привык? Его свитер — мои кудри?