Потерявший найдет дважды

Чтобы подобраться к Виктору поближе, пришлось воспользоваться особенностями русала и… канализацией. Мать научила Шона расщеплять свое тело до определенных, сложно устроенных частиц, способных двигаться в любом пространстве: воздушном, безвоздушном, водном. Канализация Шону понадобилась как раз из-за воды: «распавшись», по водородным связям он мог спокойно добраться куда надо. Найти же нужную квартиру не составляло труда — стоило только «прислушаться», после ощутить быстрое движение, и — раз! — он уже стоит на твердой поверхности, чувствуя, как немного кружится голова с непривычки. Немного придя в себя, осмотрелся. Как и планировал, «вышел» на кухне. Большой, богато устроенной кухне в стиле модерн. Ну, другого и не ожидалось: вампиры любят роскошь. Вокруг было тихо, и вскоре Шон понял почему: в квартире было два этажа. Виктор нашелся как раз на втором, где располагались спальни. Шону пришлось полностью заблокировать свой запах и дышать через раз, чтобы кровосос не узнал о его присутствии. Казалось бы, что может быть глупее, чем вылазка в стан врага? Однако Шон понимал: Виктор силен, а их план шит белыми нитками, поэтому нужно хоть что-то, что могло бы быть в рукаве или хотя бы сподвигло на создание плана «Б», поэтому, не взирая на свое нежелание, откровенную ненависть к Виктору и омерзение, пошел и забрался. Если это поможет сбежать и увидеться со Стивом, то будь, что будет. — Ты уверен? Виктор был в своей спальне не один: чувствовалось подавляющее присутствие еще одного кровососа. — Уверен, — ответил безэмоциональный мужской голос. — Долдон* явно оживилась, перестав посещать «Край», где питалась отравленными пацанами, и все чаще стала пропадать из своей крысиной норы в неизвестном направлении. Теперь она бродит по городу, но с кем, где — выяснить невозможно. — Невозможно выпить человека и не насладиться этим, — голос Виктора сочился, как патока, — разузнать же всё о ней — еще как. Я хочу знать правду, Грегори. Сердце Шона пропустило удар и застряло в глотке. Неужели сейчас с Виктором Грегори Логан? Тот самый сумасшедший придурок, что охотится на оборотней? Помнится, когда накануне Аманта рассказывала о нем, до этого сказав, что он следит за ней, то на ее вечно веселом лице не было и тени улыбки, что уже само по себе было странно. — Я выясню, — не дрогнул ледяной голос, — клянусь тебе, старший. — Я принимаю твою клятву, — больше не было патоки, только — довольство. — И будь поосторожнее: мы не знаем, какие способности появились у Эллиса после его превращения в русала и что они с Долдон замышляют. — Самым худшим могли бы стать оборотни. — Я чувствую, что в тебе проснулся азарт хищника, однако двуликих нет в городе. Ни одной стаи нет в городе, чтобы помочь им. — Значит, они будут действовать вдвоём. — Не обольщайся. Опять же мы не знаем, что там с Эллисом и на что способна Долдон, защищая свою жизнь. — Даже так они не спасутся. Мне убить их сразу? — Предательницу — да, русала же сначала привезешь мне. Они скоро начнут действовать, иначе он не вышел бы из воды. — Мне узнать цель выхода? — Не нужно. Я и так ее знаю. Можешь быть свободен, Грегори. — Да, старший. Шон вжался в стену, и тут же бесшумно отворилась дверь, промелькнула тень и всё стихло. Виктор остался один, и парень буквально чувствовал, что их разделяет всего пара метров друг от друга. Двести сантиметров от насилия, боли и ненависти. Двести сантиметров от свободы, жизни и тишины. Так мало и так много одновременно. Стоило шевельнуться сейчас — Семиголосый услышал бы, стоило дрогнуть ресницами — он почувствовал бы, стоило сделать шаг в сторону — он поймал бы. И снова постель, забвение, боль. Снова его рассказы мурлычущим голосом, пока в дрожащих руках все никак не хочет расправляться одежда. Снова насмешливые предложения остаться. Снова контраст, а не жизнь. Хотя нет. На этот раз это был бы не контраст, это был бы полный оттенок — чёрный, ибо ни Стива, ни Джаны, ни Николаса рядом не было бы. Света не было бы, внутри и снаружи жила бы только тьма, которая быстро бы привела его к краю. Аманта сказала, настроение Виктора в последнее время не ахти какое, однако, стоя в коридоре этого дома, Шон чувствовал: это не так. Душевное — если можно назвать душой то, что у кровососов внутри, — равновесие Виктора в полном порядке, он знает, чего хочет, и хоть и медленно, но идет к своей цели — их поимке. Конечно, у вампира куча времени, но вот у него нет, так что пора уходить. Подумав так, Шон приготовился к обратному путешествию, однако буквально в последний момент его приморозила к полу фраза-присказка Виктора, видимо, случайно произнесенная им вслух: — Зайчик, зайчик скакал, скакал в совсем темном лесу, в темном лесу скакал и не знал, что волк, добрый, белый волк уже на бегу… рвет его тонкую шею, и алый веер… Последних слов было не разобрать. Аманта была дома, когда Шон пришел: она перебирала какие-то книги и листовки на столе. — Как сходил? — сразу спросила она. — Ты оказалась и права, и не права, — снимая куртку, ответил парень. — В смысле? — Грегори и в самом деле примкнул к Виктору, для него выслеживая тебя. А насчёт неправоты… — Шон прошел к столу и, упав на стул, посмотрел в потолок. — У Виктора прекрасное настроение, и он знает, что делает. — Сам спросил? — подколола Далтон. — Скорее ощутил всей кожей. — Мурашки прошлись? — Я еле ускользнул, и да, еще как прошлись. Он буквально пылает жаждой мести. Тебя, если поймает, убьет, причем не своими руками. — Грегори? — Да. А меня посадит в клетку. — Не страшно, — фыркнула Аманта, присаживаясь напротив. — Это я про тебя. Думаю, если в прошлом твои настоящие родители ради тебя с оборотнями сделку заключили, отдав взамен нечто важное, — а в этом я не сомневаюсь, — то и сейчас так будет. К слову, не расскажешь, почему же они подбросили тебя людям, как кукушка? Шон отвел глаза в сторону: — Были причины. — Даже несколько? — восхитилась вампирша. — Не расскажешь? — Не помню, чтобы ты ходила у меня в друзьях. — А в соратниках? — Соратникам по темным делишкам тем более ничего не рассказывают, — тяжело вздохнул Шон. — Их держат в неведении специально, чтобы потом не возникло проблем. — Ну, со мной-то не возникнет, — ухмыльнулась Аманта. — С тобой? Как раз возникнет. И еще как. — Они могли возникнуть, но не возникли же. — Ты о чем? — О твоей «любовнице» Стивене. — О, черт, — застонал парень. — Только не говори, что собираешься меня этим шантажировать. — Неплохая идея, но перед этим: каким образом ты одурачил оборотней так, что они едва пятки тебе не лижут, и что значили твои слова «выбраться из штата я могу только ногами» или как-то так? — Если расскажу, отстанешь с тем вопросом? — Отстану. Чувствуется, будет еще время все узнать. Шон странно посмотрел на нее: — Не загадывай, — и тут же продолжил. — По поводу оборотней. Никого я не одурачивал. Они молоды: по своим меркам оборотней им едва пятнадцать исполнилось, они не видели людского света, кишащего похотью и властью денег, не знают, что такое настоящая ненависть или же любовь, поэтому не уверены в себе в непривычной обстановке. Цепляясь за меня, существо, косвенно принадлежащее к их миру, они чувствуют себя свободнее и более раскрепощенно. — А еще думают, что защитишь в случае чего, — фыркнула Далтон. — Защищу, — серьёзно кивнул Шон. — Я пообещал им, поэтому защищу. — Они мне сегодня рассказали, ага. Чувство такое, что они в твоем лице нашли себе папочку. Ох, узнали бы они о том, что ты со Стивом шуры-муры крутишь… — Не говори им, — покачал головой Шон, прекрасно понимая, что Аманта издевается над ним, и, поднявшись из-за стола, отошел к кровати. Сел на нее, снял носки, джемпер, упал на покрывало и добавил. — Они не поймут, да еще и разочаруются в своих идеалах. — Скорее в русалах, — загоготала Аманта. — Представляю, что они себе там навыдумывают, узнав о вас со Стивом. Конечно, наивные двуликие были бы в шоке: как это Шон, один из представителей великих русалов, в прошлом избранный, да и просто хороший парень, и вдруг — встречается с мужчиной? Да и не просто с мужчиной, а с ДКИВцем, да и не просто с ДКИВцем, а с членом семьи Кук! Для них это было бы сильнейшим ударом. — Ох-ё… — пробормотала Аманта, успокаиваясь. — Ладно, — утерла слезы, выступившие от смеха, и поинтересовалась. — За дуру держишь? Что там насчет второго? Фраза «из штата я уйду только ногами» предполагала «вперед ногами»? — Далтон! Она снова захохотала. — Я имел в виду, что в «большую» воду мне нельзя! — Шон зло вздохнул. Как же достала его эта Долдон! Виктор не ошибся в одном: в выборе ее прозвища. — Мои истинные родители, конечно, были рады, что я воссоединился с семьей после стольких лет разлуки, однако быстро стали недоумевать, когда заметили, что я слишком часто пропадаю на суше. — Ты подглядывал за Стивом. — Да. Как только научился управляться… — Шон замялся на секунду, — …с собой. Они пытались выяснить предмет моего интереса сами и, обнаружив, что, выходя на сушу, я ни с кем не разговариваю, ни к кому не подхожу и никуда не захожу, то есть в здания, сильно насторожились. Стали выспрашивать у меня. Я сначала старался увиливать, потом в открытую игнорировал, и это привело к худшему: они всполошились, посчитав, что некто «поиграл» с моим разумом. — Короче, — понятливо закивала Аманта сама себе, — за полоумного приняли. А что? Я согласна с ними. — Родители узнали правду как раз тогда, когда Стива увез Альберт, — проигнорировав комментарий вампирши, продолжил Шон. — Я был в панике. Не зная, что делать, я метался туда-обратно в попытке придумать план по нахождению и вызволению Стива. Родители кричали на меня. Конечно, они были в ужасе. Говорили что-то о своих правилах, о людской Библии и даже о том, что Бог создал Адама и Еву, а не Адама и Иния, к примеру. Другими словами, мужчина создан для женщины, а никак не для мужчины! Шон сел на кровати и, сгорбившись, спрятал лицо в ладонях. Говорить о случившемся ему было очень тяжело, и Аманта это видела, поэтому, несмотря на всю вредность своего характера, решила молчать до конца. — Я не слушал. Тоже злился. Я был, в конце концов, в отчаянии! Я не думал, что так сильно люблю Стива, но, поняв, что практически потерял его, ощутил ни с чем не сравнимую боль. Я готов был полсвета обежать, только бы найти его. И мне было плевать на Виктора, на родителей Стивена, каких-то там главных в их ненормальной иерархии — я хотел только забрать его и уйти. Я… — голос дрогнул, — …сказал об этом родителям. У русалов не принято бить руками, позволено — только словами. И отец ударил: «Уйдешь — не вернешься». Я ответил: «Пускай, ведь без него мне и некуда идти». Мать смягчила ситуацию, но я был так упрям, что все вышло из-под контроля… В итоге я здесь, и мне запрещено возвращаться обратно в океан. Я могу пользоваться лишь реками, озерами, внутренними морями — словом, всем, что не так тесно связано с океаном. Минута паузы в абсолютной тишине. — Я знаю, они обижены, потому что я променял их на любовь к мужчине, посчитав как человек, что со временем родители в судьбе ребенка медленно, но верно перестают играть главную роль и уходят на второй план, а затем и вовсе — исчезают, умирая или уезжая куда подальше. Но их обида скоро сменится ожиданием. Я знаю это! И мне больно. Стивен в отличие от русалов не вечен — он не проживет триста лет, как мои родители. Он просто состарится и… умрет… Когда я понимаю это — сердце рвется из груди. Я хочу быть с ним, но мне страшно. Что, если вместе нам будет сложно? Что, если я ему не нужен? Что, если он уже полюбил кого-то другого? Что мне делать, если всё так, а я здесь мечусь в попытке сбежать к нему?.. Но несмотря на это, я все равно иду к своей цели: к его нахождению. Я найду его. Обязательно. Если он захочет — мы будем вместе, ведь я знаю, что он любил меня. И ничего, если будет трудно. Я вытерплю, ведь мои чувства всё те же. …Они больше не говорили в тот вечер. После монолога Шона Аманта впервые посмотрела на него во все глаза. Она наконец увидела в нем человека со своими страхами, сомнениями, надеждами и поняла, что все это время закрывалась сама от себя. Ей тоже было страшно. Страшно попасться Виктору, страшно умирать, тем прекращая свою пусть и жалкую, но жизнь, страшно снова сближаться с кем-то, а потом из-за собственного же неосторожного слова разрушать все. В прошлом было страшно кусать людей и видеть их первобытный ужас в широко распахнутых глазах, лужи крови у собственных разутых ног, кровь на руках и лице, кровь на волосах, отображавшуюся в зеркале как случайно разлитые алые чернила; было страшно в первой схватке с оборотнями, когда полутораметровые твари рвут вокруг тебя всё и вся, рыча при этом так яростно, что дыхание замирает в глотке; страшно смотреть на лоток с мороженным, ведь вкуса у него, как и у всего, кроме человеческой крови, нет. Страшно. И только теперь она поняла это. Как же хотелось вновь оказаться на просторной рязанской улочке своей деревни, окликнуть мать, чтоб спросить, с чем еще нужна помощь, быть может, сбегать к соседке, доброй Аксиньи, и позаимствовать у нее молока от Зорьки, потом тихо прокрасться к Катьке, подговорить подружку пойти покупаться на речку, и наконец прийти домой вечером, выслушать от отца новую порцию упреков, начинавшихся с «Где была, вертихвостка?..», сесть за общий стол и под тихое бормотание молитвы матери приняться за еду…