I could never be the same

Ты же знаешь, что другого выхода нет. И конечно же ты не поступаешь безрассудно. Просто это единственный шанс найти и спасти Дитона. Стайлз никогда не умел приободрять себя, но кажется начинало работать. Учитывая, что он повторяет это двадцать минут подряд, не могло не сработать. Самовнушение — страшная сила. Он оставляет Брауни в пятидесяти метрах, если план сработает не так, как ему нужно, и придется сбегать. Вокруг леса сгущаются сумерки, под ногами хрустит пожелтевшая листва, костлявые ветки деревьев причудливо изгибаются и тянутся к пасмурному небу: будет дождь. Стайлз-умница промониторил прогноз погоды и надел куртку из плащевки и непромокаемые кеды. А ещё теплую толстовку и носки. Хрен его знает, где дарак будет их держать. Может, в каком-то мокром, холодном подвале или в землянке. Стайлз не хочет получить гипотермию. Он пробирается в лес всё глубже; уличные фонари уже давно не отбрасывают тени, а джип не видно минут как пять. Сердечная мышца сокращается коротко и быстро, Стайлз прячет руки в карманы куртки и сжимает аконитовый спрей в одной, а в другой — телефон. Сейчас, когда он один в темном лесу, идея быть приманкой кажется идиотской, рискованной и непродуманной. Но дороги назад нет. Стайлз затылком чует, как за ним наблюдают. И ему страшно, чёрт возьми. До такой степени страшно, что хочется плюнуть на всё и убежать в обратном направлении к родному теплу любимого джипа. Стайлз с трудом заставляет себя собраться, вынимает из кармана брюк пузырек с Аддеролом, открывает и высыпает две оранжевых, как апельсины, капсулы на ладонь. Доза достаточная, чтобы успокоить сердцебиение и дерганость движений. Стайлз забрасывает капсулы в рот и проглатывает, ощущая, как они тяжело проходят по глотке. Снова сглатывает. Запивать ему некогда, да и нечем, а тот, кто за ним следит, очень близко. В нескольких метрах по всем законам жанра с треском переламывается сухая ветка. Преследователь и не думает скрываться, намеренно пытаясь запугать Стайлза. Вряд ли возможно запугать его ещё больше. Стайлз не оглядывается. Пальцы нервно стучат по металлическому корпусу спрея, а он продолжает уверенно шагать вперед. Каким бы смельчаком он ни пытался казаться, сердце глухо барабанит о ребра, и, наверное, запах его страха провонял собой всё в радиусе десяти метров. Соберись, Стилински. Ты бывал и не в такой жопе. Чего только сбрендивший Джерард стоит, который избил тебя в сраном подвале. О том, что тщедушный старик не сравнится с машиной для убийств моколе и темным друидом, который хочет пустить ему кровь на полнолуние, он думать не хочет. Стайлз должен мыслить позитивно. Позитивное мышление — залог успеха, чувак. Ты справишься. Скотти не позволит тебе сгнить в какой-то канаве с перерезанной глоткой. Стайлз храбрится до последней секунды. Но когда слышит звук быстрых шагов в свою сторону и негромкое рычание, то принимается бежать, как самый настоящий спринтер. Он делает это не только из-за страха быть пойманным (хотя это пиздец, как страшно), но и для того, чтобы сыграть свою роль. Оборачиваться Стайлз не собирается, просто рвет вперед. Из-под подошв кед разлетаются листья и мелкие ветки. Прохладный воздух совсем скоро пробирается в легкие, и те горят огнем, а мышцы гудят и покалывают. В голове пусто. Он действует больше на инстинктах, полагаясь на внутреннее чутье. Стайлз и не надеется, что у него получится удрать от оборотня и поэтому не удивляется, когда его прикладывают физиономией о дерево с острой шелухой коры. Удивления нет, есть просто адски, охренеть какая сильная боль. Стайлз не успевает заорать, когда его отшвыривают от дерева и бросают ничком на землю. Кровь из носа и разбитых губ заливает лицо, перед глазами светлые пятна, а в мозгах ледяной туман. Стайлз думает, что это задница, и его убьют прямо здесь, на грязной земле, и закопают в листьях, пахнущих гнильцой. А на следующее утро его найдет отец: разодранного, возможно, разбросанного по частям и с выпущенными кишками. Он проклинает себя за тупой план. Обещает Богу ходить в церковь, молиться каждый день, делать щедрые пожертвования и прекратить онанировать в душе. Взамен просит сохранить его жалкую жизнь, потому что отец окончательно сломается. А Стайлз никогда этого не допустит. Он опирается на локти и приподнимается. Глаза по-прежнему не могут сфокусироваться, его тошнит, и кровь продолжает ручьями бежать, заползая под горловину толстовки. Но он всё же видит неясное очертание моколе. Стайлз узнает его по желтым глазам со змеиными зрачками. — Какая встреча, — хрипит он и улыбается разбитыми губами. Острая боль пронзает, а Стайлз щедро глотает собственную кровь, которая заливает рот. Моколе делает несколько резких шагов и вздергивает его за шиворот. Стайлз не сопротивляется, виснет в лапах твари, нащупывая в карманах куртки спрей и прося у Всевышнего, что только бы он его не потерял, иначе ничто не помешает чешуйчатому прямо сейчас перекусить ему горло. — Долго мне пришлось таскаться за тобой, сучоныш, — гаркает моколе и раздувает ноздри, втягивая запах Стайлза. Стилински кривится и клонится назад. — Эй, я не вкусный. Фу, нельзя меня жрать. Подавишься. Чешуйчатый скалится, что по его понятиям означает сверкать улыбкой. Высовывает длинный раздвоенный язык и ведет им по щеке Стайлза, порыкивая. — Иди на хер, извращенец, — Стайлз дергается, как чертик на веревочках, стоя на носках, потому что моколе здоровенный и вздернул его высоко. — На тебе запах волка, — говорит моколе, отрываясь от облизывания и теперь смотря на него, сузив глаза. — Альфы. Из-за него я не мог достать тебя раньше, потому что этот засранец постоянно ошивался рядом. — Уточняй, какой именно. У меня целых два Альфы на подхвате и они порежут тебя по чешуйчатым кусочкам, если с моей головы упадет хотя бы один волосок. Моколе смеется, хотя этот звук больше похож на бульканье забившегося унитаза. — Ты знаешь, о ком я, сучоныш. Знаешь. Стайлз приподнимает подбородок и сглатывает. Он сумел вытащить аконитовый спрей и крепко стискивает его в ладони. — Понятия не имею, — врет, снимая предохранитель. — И где же он? Целую неделю он почти не отходил от тебя ни днем, ни ночью, а тут взял и отпустил тебя одного. В чём подвох? В том, что пришлось подсыпать ему одной чудо-травки, чтобы его вырубило в беззаботном сне. — Запер в будке за плохое поведение. Нассал в мои любимые кроссовки. Моколе обнажает острые зубы, усмехаясь. На уродливой морде застывает ухмылка, когда он пальцем собирает кровь с разбитого рта Стайлза и смачно облизывает его. — Не играй со мной, сучоныш. Ты подмочил репутацию моколе, а это не прощается никому. И не стой ты таких бешеных денег, я бы сожрал тебя. Медленно, смакуя, обгладывая сочное мясо с косточек и слушая твой сучий визг вместо музыки. Стайлз невольно вздрагивает, рисуя у себя в голове эту «живописную картину», но не прерывает зрительный контакт. — Ты так аппетитно рассказывал, что я и сам жрать захотел. — И в первую очередь я бы сожрал твой язык. Слишком много лишней болтовни. — Не ты первый, кто жалуется на мой язык. Это почти комплиме… Стайлз затыкается (хук справа этому отлично способствует) и опять валится на землю, скуля и зажимая окровавленный нос ладонью. Спрей выскальзывает с пальцев и откатывается вбок, а нога моколе в тяжелых ботинках обрушивается ударом на его ребра. — Ебаный блядь, — Стайлз сплевывает кровь и морщится. Переворачивается на бок и рукой обхватывает саднящее ребро, которое полыхает лютой болью, и подтягивает под себя ноги, замирая в позе эмбриона. Плохой план, Стайлз. Очень и очень плохой план. Он идет по пизде, потому что ты совсем не думал о том, что тебя сначала могут отделать до полусмерти, а только потом притащить к дараку. И тогда ты ничем не поможешь друиду. Господи, ты и себе-то помочь не можешь. Он отталкивается свободной рукой и пытается встать, но второй удар вышибает из него весь дух. Стайлза подкидывает, как тряпичную куклу, и он снова оказывается на спине. Но на этот раз его к ней придавливает еще и твердо сбитая подошва армейских ботинок на грудной клетке. Стайлз зажмуривается от боли и глухо стонет сквозь зубы, цепляясь перепачканными пальцами за голенище из грубой кожи. — Шуточки закончились, сучоныш? Или ты проглотил свой болтливый язык? Подошва впечатывается в него сильнее, и Стайлз думает, что совсем немного, и она провалится в его грудную клетку. — Нет, я просто представляю, как тебе отрывают голову мои верные песики-оборотни. А потом мы знатно веселимся, играя ею в лакросс, — Стайлз сдавленно откашливается и даже умудряется ухмыльнуться. А потом боль оглушает, вгрызается в нервные окончания, когда тяжелый ботинок проезжается по его челюсти. Стайлз желает провалиться в небытие, чтобы ничего не чувствовать. Но его безвольное тело поднимают и тащат. Буквально. Он не в состоянии передвигать конечностями в одиночку. — Заказчик не говорил ничего о твоей сохранности. Я могу изуродовать тебя до неузнаваемости, оставив полуживым. Полнолуние уже завтра и ему не будет дела, что ты подыхаешь. Наоборот, я облегчу ему задачу. Стайлз ничего не отвечает. Челюсть онемела, рот набит слюной и густой кровью, а он даже сплюнуть не может. Только пускает кровавые пузыри и хрипит. Плохой план, Стайлз. Очень и очень плохой план. Он из последних сил порывается разузнать обстановку и понять, где же они находятся. Однако повсюду лишь бескрайний лес и мрак. Стайлз старается незаметно шарить рукой в кармане, чтобы убедиться, что телефон всё еще при нем. И благодарно закрывает глаза, когда чувствует прохладный пластик под пальцами. Хотя бы одна часть плана не полетела к чертям. Пока. Они идут минут пять. Точнее, первые три минуты его волокут за собой, а потом Стайлз понемногу приходит в себя и начинает перебирать ногами. Невдалеке маячит опушка леса и припаркованный на ней внедорожник. Это последний шанс Стайлза сделать попытку сбежать. Но он упрямо продолжает переться за моколе. До тех пор, пока чешуйчатый вдруг останавливается и утробно рычит. Стайлза в который раз за вечер бросают на землю. Моколе выступает вперед, выгибая шею и мотая головой в разные стороны. — Твой волк здесь, сучоныш. И я с удовольствием полакомлюсь им на твоих глазах. Сердце в груди Стайлза обрывается. Твою мать, только не это. Он не мог проснуться. Еще рано. Стайлз сжимает зубы и садится, придерживая ребра. — Он тебе не нужен. Ты же пришел за мной. Так давай, забирай мою вкусную тушку, и сваливаем, — он хочет звучать непринужденно, но голос дрожит, выдавая панику с головой. Когда моколе неожиданно разворачивается и спешит к нему, после чего сгребает в охапку, Стайлз уверен, что это всё заслуга его слов, но потом видит в метрах десяти то, что наверняка могло напугать чешуйчатого: три пары светящихся в темноте глаз, которые стремительно надвигаются. Стайлз сначала радуется тому, что друзья всё-таки не забыли о его грешной шкуре, но потом с ужасом понимает, что если моколе немедленно его не увезет, то это конец для Дитона. И он даже начинает бежать за моколе настолько быстро, насколько позволяет его избитое тело. Но наверное не достаточно, потому что чешуйчатый отпускает его, и Стайлз кубарем летит вниз по склону. Очевидно, жизнь тому дороже, чем вознаграждение за какого-то хилого советника, а Стайлз только замедляет его. И дураку ясно — вдвоем им не удрать. Стилински громко матерится и хочет орать в спину моколе о том, что он договорится с друзьями, и они их отпустят, чешуйчатому просто нужно отвезти Стайлза к дараку. Но ему уже помогают сесть и обнимают чьи-то руки. — Стайлз, ты идиот. Почему ты не предупредил нас? Скотт. Чёрт возьми, что он здесь делает? Стайлз выпутывается из объятий, морщась от жгущей всё тело боли и смотрит на друга, сверкающего на него красными глазами. Мимо них пробегают трансформировавшийся Айзек и Эллисон с луком в руках. — Что ты здесь делаешь, Скотти? — раздраженно ворчит он, и брови МакКола ползут вверх. — Спасаю тебя. Ты совсем свихнулся? Тебя могли убить. — Меня должны были убить завтра, а вы, придурки, всё испортили. — Стайлз… — Скотт хмурит брови. — Как ты узнал, где я? — Нашёл по GPS. Ты же сам попросил об этом в записке… Стайлз закатывает глаза, борясь с раздражением. — Ты должен был увидеть её позже, когда меня бы уже сцапал моколе. Ты же встречался с Эллисон сегодня. Скотт двигает искривленной челюстью и опускает глаза. — Мы расстались немного раньше. Супер. Зашибись. Они расстались раньше, а план Стайлза накрылся медным тазом. Он вздыхает и рукавом вытирает сочащуюся из носа кровь. В конце концов, Скотти хотел как лучше. — Ладно, дружище, проехали. МакКол придирчиво и мрачно осматривает его ранения, играя желваками. Стайлз сейчас меньше всего беспокоится о своём внешнем виде. Его план провалился окончательно. Он просрал попытку спасти Дитона. По опушке проносится крик Эллисон «Скотт!» и Стайлз резко оборачивается, чтобы посмотреть, что там происходит. Скотт бросается к Эллисон, которую к внедорожнику прижал моколе. Лук валяется рядом. Как и Айзек в бессознательном состоянии. Стайлз чувствует иглы паники, вонзающиеся в корку мозга. Если кто-то пострадает из-за него… — Лапушка. Его здесь не хватало. Стайлз вертит головой обратно, встречаясь с взглядом бирюзовых глаз Питера, который сидит возле него на корточках. — Идти можешь? — спрашивает он, кивая на ноги. — Могу, — огрызаться нет сил. Да и не хочется. Он беспокойно косится в гущу разгорающейся заново драки: Айзек пришел в себя, а Скотт оттащил моколе от Эллисон и теперь втроем они окружили чешуйчатого, плюющегося огнем. — Тогда поднимай свою задницу и топай к Дереку, — Питер указывает в сторону деревьев, где сверкают красные глаза. Стайлз поджимает губы и снова вытирает кровь рукавом, на деле только сильнее размазывая по лицу. Идти к Дереку — последнее, чего ему хочется. И причина не только в том, что он подсыпал ему сонные травы в чай. — Хрена с два. Я не брошу остальных. Хейл улыбается, но глаза горят холодным огнем. — Стайлзи, детка, если ты сейчас же не пойдешь к Дереку, он прибежит сюда, чтобы спасти твоё хрупкое тельце, и перегрызет моколе глотку. Ты же не хочешь лишить нас последнего шанса узнать, где дарак держит Дитона? — С чего ему вообще… Питер нетерпеливо вздыхает и вскидывает брови. — Тебе освежить память? Подвал, пленник моколе, которого Дерек хотел порвать на английский флаг за то, что он обидел его детку. А теперь представь, что он сделает с этим моколе, когда увидит, как он тебя разукрасил. Подумай, дорогуша. И учти — запах твоей крови он учуял еще у входа в лес. Знал бы ты, чего мне стоило уговорить его остаться и не участвовать. Взамен, что ты приковыляешь к нему сам. Выбор за тобой: или разобранный на конструктор моколе, или твоя потрепанная гордость. Стайлз удерживает за зубами все проклятия в адрес Хейла-старшего. За одну только «детку» ему стоит выбить все его волчьи зубы. Но самое ужасное в том, что он прав. Если Дерек сейчас вмешается в драку, им придется собирать остатки моколе и упаковывать по мусорным мешкам. — Я не его детка, ясно, зомби-дядя? — раздосадовано бормочет Стайлз, но всё же не брыкается, когда Питер обхватывает его подмышки и помогает стать на ноги. — Как пожелаешь, дорогуша, — пыхтит Питер и отпускает его, убедившись, что он не собирается валиться обратно. — Дойдешь сам или мне донести тебя на руках, принцесса? — Обойдусь без твоей помощи, не хочу тревожить твой радикулит, — отвечает Стайлз, ступая первый шаг на пробу. Получается довольно-таки неплохо. Разве что голова кружится больше обычного, но когда его останавливали подобные мелочи? — Шутки про возраст. Как это низко. Мог бы придумать что-нибудь более оригинальное. Или оставил всё для моего племянника? — подмигивает ему Питер, получая в ответ убийственный взгляд. — Ладно. Я бы ещё поболтал, но нужно идти спасать моколе от озверевших подростков. Удачи, Стайлзи. Стайлз салютует ему и принимается ковылять к единственному ориентиру в темноте.

***

От одного взгляда на Дерека хочется развернуться и пуститься в обратный путь, потому что Хейл сейчас сосредоточие ярости, раздражения и агрессивности. Точеные ноздри раздуваются, челюсти напряжены, а глаза искрятся красной яростью. Куртка на плечах натянута, словно собирается треснуть по швам, настолько напряжены мышцы Дерека. — Какими судьбами, волч… Он проглатывает окончание фразы, потому что Хейл в считанные секунды сокращает между ними расстояние, скручивает его капюшон в кулак, почти приподнимая Стайлза над землей и тащит за собой. — Блять, Дерек, что ты делаешь?! Пусти, блин. Дерек! Оборотень не реагирует на сердитые вопли и с упорством барана волочит его всё дальше от опушки. Стайлз несколько раз почти наворачивается, поскальзывается на влажной земле и сбивает ноги о пни и большие ветки, не прекращая покрывать Дерека пятиэтажным матом. Хватка Хейла крепкая — не отвертишься. — Дерек, да отпусти, я могу идти сам! — Заткнись, — единственное слово за пять минут, и то напичкано такой злостью, что мурашки бегут по позвоночнику. Кажется, ты попал, Стайлз. Перегнул палку. Дерек движется быстро, печатая шаг и практически полностью взвалив на себя Стайлза. Стилински обиженно сопит, но молчит. Состояние Хейла колеблется от «Закрой рот, иначе вывихну тебе челюсть» до «Заткнись, иначе зарою под ближайшим деревом, и никто тебя не найдет». Между избиением и убийством слишком тонкая грань. Стайлз не хочет рисковать. На сегодня с него достаточно. Когда они добираются до Камаро, он испытывает небольшое облегчение. Здесь хотя бы поблизости люди и Дерек не сможет убить его без свидетелей. — В машину, — рявкает Хейл, наконец отпуская несчастный капюшон. Стайлз бросает на него взгляд, полный ярости, но, шмыгнув разбитым носом, плетется к пассажирской дверце. Злость подогревает изнутри, его трясет от выброшенного в кровь адреналина и пережитого страха. Поэтому Стайлз залезает на сидение и громко, от души, хлопает дверью, вымещая на ней всю ярость. — Еще раз так сделаешь — оторву нахрен руку и заставлю сожрать, уяснил? — рычит Дерек, поворачивая ключ в замке зажигания. — Иди в жопу, придурок, — парирует Стайлз. — Ещё раз будешь тащить меня как щенка, который нагадил тебе в тапки, насыплю в трусы аконита. Прямо ему в лицо прилетает упаковка влажных салфеток, больно ударяя по носу. Стайлз шипит «уебок», растирая ушибленную переносицу. — Вытрись. Стилински выпячивает средний палец, но Дерек в упор не смотрит на него, разворачивая Камаро. Стайлз назло Хейлу не стал бы вытирать окровавленное лицо, но кожа стянулась сухой бордовой коркой и неприятно чешется. Он открывает пачку, вытягивает пропитанную салфетку, пахнущую хвоей, и берется тереть измученное лицо, старательно избегая прикосновений к больным местам. В салоне Камаро виснет напряженная тишина, которую разбавляет только гудение печки. Стайлза бьет озноб, однако виной тому явно не холод. Боль в ребре и челюсти возвращается с новой силой, словно её поставили на паузу, а теперь снова врубили на полную мощность. Пока в крови верховенствовали адреналин и страх, Стайлз её почти не чувствовал. Он откидывается на мягкое сидение и отворачивается к запотевшему окну. Складывает руки на груди, чтобы неприметно пристроить одну ладонь на ноющее ребро. Ему бы не помешал сеанс вытягивания боли, но Стайлз ни за что не обратится за этим к Дереку. Дорога кажется бесконечно долгой и у Стайлза слипаются глаза. Тепло окутывает и усыпляет. Пока они едут, Дереку звонит Скотт и сообщает, что моколе поймали и везут его к особняку Хейлов. Дерек отвечает, что сегодня ночью не вернется. У Стайлза от услышанного сжимается в груди, но он продолжает равнодушно смотреть в окно, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Проходит ещё несколько минут тишины, и Стайлз не замечает, как проваливается в пустой сон; на заднем фоне гудит печка, а горячие пальцы почти невесомо касаются челюсти, вытягивая боль. Стайлз просыпается от хлопка закрывающейся дверцы. Потирает костяшками пальцев опухшие веки и сонно моргает, вглядываясь в лобовое стекло перед собой. Свет фар вырывает темную фигуру Дерека, который обходит машину и останавливается возле пассажирской дверцы. Стайлз вовремя подтягивается и отодвигается, чтобы не вывалиться, когда Дерек тянет ручку на себя. Он неловко выбирается наружу, морщась от порывистого ветра и секущих лицо дождевых капель. Дерек придерживает его за плечо, словно он готов рухнуть в любой момент на асфальт, и закрывает за ним дверцу. Стайлз оглядывается по сторонам и хмурится, понимая, что Хейл привез его к себе домой. — Хей, волчара, какого черта? — Здесь безопаснее, — невозмутимо отвечает Дерек, сжимая пальцы на его плече и шествуя вперед. Стайлз не совсем ясно соображает после сна и двигается следом. Он боковым зрением вылавливает то, как хмурятся брови Дерека и напряженно каменеет лицо. Пальцы сжимаются сильнее, а шаг ускоряется. Стайлз едва поспевает следом, ребро вспыхивает саднящей болью, но он не подает виду, что его что-то беспокоит. Дерек запихивает его в дверь первым, привычно прикрывая со спины. Стайлз даже на секунду чувствует себя ублюдком из-за того, что поступил с ним не лучшим образом, но тут же себя одергивает: он точно так же прикрывал спину Хейла, подсыпая ему сонные травы. Знал же, что тот кинется его спасать. И не прогадал, собственно. В лофт Стайлз тоже заходит первым, стряхивая с волос дождевую влагу. Внутри темно, тусклый свет фонарей немного просачивается через огромное, раздробленное на квадраты, окно. Стайлз вытирает веки, щеки и лоб от воды. Дерек задвигает железную дверь и щелкает включателем; лампы на потолке ярко загораются, прогоняя мрак. Он проходит мимо Стайлза, не говоря ни слова, и скрывается на кухне. Стилински принимает это как приглашение и спускается следом. Его хватает до ближайшего дивана, на котором он и устраивается, подложив ладонь под щеку и уткнувшись коленями в спинку. — Приложи к ребру. Стайлз слышит голос Дерека над головой, но не реагирует. Он хочет провалиться в сон, чтобы этот сраный день исчез из его памяти. — Стайлз. Он снова пропускает сказанное мимо ушей, смежив веки. Сначала следует рваный, раздраженный выдох, а потом Стайлза переворачивают на спину. — Дерек, что ты… Хейл не отвечает. Глаза переливаются красным, желваки под смуглой кожей приходят в движение, когда тот рвет змейку куртки вниз, расстёгивая. Стайлз обхватывает его запястье пальцами, ощущая, что и сам начинает злиться. — Оставь меня в покое, ладно? Дерек опять не отвечает, задирая толстовку вверх свободной рукой. Прохладный воздух опаляет кожу, и Стайлз недовольно шипит сквозь зубы. — Да еб твою, Хейл, отвали! — Закрой пасть, Стайлз, — рычит Дерек, склоняясь ниже и скаля клыки. Стайлз замирает как загипнотизированный, утягиваемый в сверкающую радужку. Сердце взволнованно мечется в груди, и он на миг прекращает дышать. И далеко не от страха того, что острые клыки могут вспороть ему шею. Ладонь Дерека ложится на ребра, а большой палец ведет как раз по тому, что пострадало от тяжелого ботинка моколе. Во рту пересыхает, и он сухо сглатывает. Боль понемногу уходит, и он ощущает только жар чужой ладони и поглаживание шершавого пальца. Зрачки Дерека напротив напоминают гипнотизирующую спираль, потому что Стайлз успешно зависает, соскальзывая взглядом то на резко очерченные скулы, то на жесткую колючую щетину и, наконец, останавливаясь на сжатых губах. И он винит именно гипнотизирующие звериные зрачки, лишающие воли, когда пальцами сгребает футболку Дерека на груди и тянет на себя. Господи, он просто устал. Сегодня пиздец тяжелый день. И ему так хочется забыться. Разве он много просит? Всего несколько секунд, чтобы напомнить себе, что живой. Дерек смотрит недоверчиво, изумленно, бешеный красный огонь в глазах слезает, как старая краска, и ему на смену приходит светло-зеленый, словно молодая весенняя зелень. Он не двигается. Застыл как гребаная гранитная статуя, и Стайлзу хочется счесать костяшки пальцев о скуластое лицо. Он дергает за футболку сильнее, стискивая челюсти и глуша раздраженное рычание в глотке. — Прекрати, — ровно говорит Дерек, а в стылых глазах зарождается злость. Получай, Стилински. Если хочешь врезать — врежь, иначе вьебут тебе. Стайлз медленно съезжает с тормозов. Чересчур измотан, уставший, разбитый. — Нихуя, Хейл, — зло отвечает он, не ослабляя захвата. — Хватит быть трусливой задницей, понял? Какой из тебя Альфа? Трусливый щенок, не умеющий отвечать за свои поступки. Дерек упирается рукой в мягкую спинку дивана, делая попытку уклониться и увеличить расстояние между ними. В глазах полыхает кипучая ярость, а пальцы смещаются с ребер, лишая своего жара. — Приди в себя, Стайлз, потом и поговорим. Стилински ухмыляется; губы нервно дрожат, а пальцы немеют от сильной хватки. Дерек всё еще нависает над ним, но больше не пытается уклониться. И что-то в его глазах: дикое, паническое, потерянное стирает ухмылку с губ, как грязное и ненужное. Стайлз поднимается выше и обхватывает одной рукой крепкий затылок, а второй продолжает комкать мягкую ткань между пальцами. Дерек не шевелится, словно ждет, как далеко зайдет Стайлз; губы сжаты в тонкую линию, а густые брови сведены на переносице. — Я в себе, волче. Я, блядь, давно не был так в себе, как сейчас. И мне тоже странно. Но… Прекращай бегать, Дерек. Ты всю жизнь только этим и занимаешься. Я здесь. И я не уйду, как остальные, — последние слова он беспорядочно бормочет, подушечками пальцев зарываясь в жесткие волосы на затылке. Перед глазами появляется образ Дерека, защищающего его от Питера; Дерека, отшвыривающего Айзека и не позволяющего исполосовать Стайлза на куски; Дерека, подставляющегося под удары вендиго; Дерека, бросающегося на моколе; Дерека, прижимающего его к себе и забирающего кошмары. И в голове лопается последний спасательный круг, рушится последняя воздвигнутая стена и даже клубничные локоны и мягкие губы не спасают. Потому что Дерек самое настоящее из всего, что происходило с ним в последнее время. Стайлз шепчет: «Не убегай, волче» и прижимается ртом к сухим, горячим губам. Щетина колет кожу, а раскаленное дыхание щекочет щеку. И от этого окончательно срывает крышу. Стайлз утаскивает Дерека на себя, бормоча какой-то бред и потираясь губами о сжатые губы. Он ни хрена не умеет целоваться, он не учился этому на томатах и те два поцелуя — не большой опыт. Но с Дереком это и не важно. И когда он чувствует, как тот, медля и колеблясь, всё же опускается на него, лишние детали просто летят к ебеням. Для Стайлза это условный сигнал — можно. Он тут же вжимается в губы Дерека с новой силой и неуверенно очерчивает языком нижнюю губу. По спине пробегает табун мурашек, когда Дерек тихо рычит, а его ладони скользят по бокам. Стайлз выгибается в спине, чтобы прижаться плотнее, чтобы почувствовать твердый живот и широкую грудь. Ребро предсказуемо отзывается болью, но рука Хейла тут же ложится на него, утихомиривая, вытягивая. Стайлз трясущимися пальцами стискивает волосы Дерека, притягивая ещё ближе, требуя большего. И Дерек дает. Прикусывает губу, оттягивая и проникая языком в рот; вылизывает небо, глухо рыкает, оглаживая ладонями голую кожу живота и тазовых косточек. Стайлз отвечает, обхватывая губами язык и ногтями скребя по выпуклым мышцам плеч и спины. Целоваться с Дереком — это чистый, ничем не разбавленный кайф, яркая вспышка по ту сторону век, адреналиновый приход, всплеск эйфории в каждой клетке тела. И он чувствует себя свободным. Сминает губы Дерека своими, сдирает кожу о жесткую щетину, почти до треска сжимает в пальцах футболку, глухо стонет, когда колено Хейла протискивается между ног, и обхватывает бедро, потираясь напрягшимся членом. Он почти не слышит шепота Неметона, не чувствует трухлявых веток, которые разрастаются внутри, не видит снов, от которых просыпается в холодном поту. Дерек помогает ему забыться. Его глаза, голос, руки, губы — всё это спасает, затмевает собой всё остальное. Подмена понятий, друг мой. Перестань бежать, Стайлз. Он посылает Неметон к чертям, когда влажный язык Дерека вылизывает бьющуюся в сумасшедшем ритме жилку на шее.