Россыпь драбблов по Иисус Христос Суперзвезда

Ана кажется Иуде странным и твердым как камень. Он не похож ни на кого из его прошлых знакомых, разве что из раннего детства, когда отец казался монолитной глыбой, а Иуда ревел и просился на руки. Иисус, как и все ребята — теплые, открытые, он может их касаться и знать, что они его друзья, и они его поддержат, и... И он отлично врет себе об этом, потому что он давно уже понял, что чем больше они ссорятся с Иисусом, тем более косые взгляды посылают ему все остальные. Они никогда не встанут на его сторону, потому что он — не Иисус. Без него он был бы никем. Без него он стал никем. Нельзя спорить с Иисусом — это негласное правило их компании, и они следуют ему безоговорочно. С Иисуса нужно сдувать пылинки, нужно холить, лелеять и выслушивать недавно появившиеся в его голове идеи о смерти. Вначале Иуда думал, что это временное. Потом понял, что он просто не может это выносить. Он не мог понять, почему Иисус смотрит на него с укором, почему все больше молчит, почему не говорит с ним ни о чем, что раньше они обсуждали, лежа где-нибудь в укромном уголке вдвоем, в обнимку, и он мог лежать на Иисусе целиком и тот почему-то не сопротивлялся и не жаловался. Времена объятий прошли. Теперь Иисус укорял его за то, что он еще не совершал, и даже не хотел говорить — за что. А потом он встретил Ану и понял. Он не был уверен, что Иисус укорял его именно за это — но почему-то чувствовал кожей, что это начало конца. Вначале он даже не изменял, насколько можно изменять тому, с кем вы ни о чем не договаривались. Они с Аной просто встречались где-то случайно. Сталкивались. Иуда бледнел и отводил взгляд, чтобы потом бросить его обратно на Ану, собравшись с духом, а тот даже не улыбался, но следил за ним, когда он проходил мимо или уходил — Иуда чувствовал его взгляд даже спиной. Если Иисус был теплым, даже горячим, то от Аны веяло могильным, мраморным холодом. Иуда надеялся, что так останется навсегда, но потом Иисус начал остывать. Это не проявлялось открыто, он всегда был таким же солнечным и ярким, когда дело касалось всех людей, но наедине — он почему-то начинал напоминать Ану. И это пугало. Это пугало Иуду до дрожи, и чем больше его это пугало, тем сильнее хмурился Иисус и тем сильнее от него удалялся. Когда Ана вместо обычного переглядывания коснулся его плеча в толпе, он пошел за ним без малейшего вопроса. Просто потому что какая разница, если вокруг лишь холод и мрамор. Лежать на Ане не получается, зато получается разговаривать. Вначале мало, потом все больше, боясь захлебнуться в словах и собственных чувствах, и, наверное, это нелепо, но он чувствует, что его монологи похожи на детские крики и просьбы взять на руки, только теперь он слишком большой и взрослый, чтобы кто-то согласился это сделать. Ана слушает и молчит, и это другое молчание, не как у Иисуса. Тот воспринимал попытки достучаться и крики лишь морщась и отступая, закрываясь. Ана слушает во все уши, и если присмотреться, то можно различить интерес на его лице. Иуда может различать эмоции на его лице, хотя те и скрыты. Особенно положительные. Ничего, Иуда привык различать малейшие детали и ловить мимолетные изменения с раннего детства. Ана не такой холодный, каким кажется. Иногда даже мрамор нагревается на солнце, и Иуда не задумывается о том, какое же солнце греет Ану, но ему приятно, что он снова находится в тепле. Он больше не ревет, он выговаривает, злится, пытается достучаться до невидимого собеседника и понимает, что это не то, что Ана хочет услышать, не то что Ана вообще хочет слушать, он, наверное, был бы рад выставить его отсюда, но вместо этого его притягивают к себе и гладят по щеке. И у Иуды почему-то возникает ощущение, что если долго реветь и быть настойчивым — то на ручки тебя все-таки возьмут. Пусть он для этого и слишком большой и взрослый.