Россыпь драбблов по Иисус Христос Суперзвезда

Когда он выбирает Иуду своей целью, он не думает, что это будет особенно сложно или проблемно: он умеет снимать мальчиков, он умеет с ними обращаться, они быстро становятся послушными и простыми в управлении. Они, в конце концов, его боятся, потому что выше него в государстве лишь несколько человек. Он никак не ожидает, что Иуда нарушит все правила и ему будет совершенно плевать, на какой должности и высоте он находится. Он привык, что его боятся. его боготворят, его ненавидят и — молчат. Молча выполняют то, что он требует — взглядом, движениями, редко словами. Все понимают его без слов, и это логично и правильно, потому что все, что ему от них нужно, это простые вещи, понятные каждому, и дополнительных указаний они не требуют. Иуда ломает его правила. Иуда, кажется, уже сломал правила своего лидера, и теперь ломает правила в жизни Аны. Он напоминает комок нервов, комок беспомощности и комок еще чего-то, чему Ана не может дать названия. Он может хвататься за Ану и не испытывать при этом неудобств, может послушно испытывать боль, если Ане хочется ее причинить — он принимает ее почти что с благодарностью. Но в ответ он обязательно закатит истерику, в один из грядущих дней, и обязательно в ней будет фигурировать Иисус. Ана не уверен, насколько часто с ним случаются такие приступы, но держится Иуда хоть и долго, но на честном слове. Его голос дрожит и колеблется на таких высоких нотах, будто мир развалится у него на глазах едва ли не через секунду. Когда он с криком и истерикой вваливается в сенат в первый раз, Ана чувствует себя так, будто плохо воспитал своего пса. Ему кажется, что его начнут укорять, но Каиафа лишь смотрит на него, пока Иуда сползает по нему всем телом, как будто это в порядке вещей, хотя, насколько Ана знает его — для него это действительно в порядке вещей, вот так сползать, почти что не лить слез, смотреть влажными, красными глазами и искренне, совершенно искренне лепетать что-то, крича на мир. Ана знает, что крича на мир ничего не добьешься, и, вероятно, это действительно его прокол — позволять своим псам врываться туда, где он находится. Иуда даже на него смотрит. Иуда делает то, что считает нужным, и даже если боится, то это страх, который давно перестал быть ему необходимым. Иуда просто не понимает, зачем бояться, если мир под его ногами рушится прямо сейчас. Когда Иуда врывается в зал заседаний в другой раз, то Ана морщится, но молчит. На него снова смотрят с иронией и молчат, подвигаясь, чтобы он сам обуздал своего питомца. Ана не уверен, зачем оставил его, зачем позволил остаться рядом, но объяснение, которое он всегда находит, звучит так: это позволяет быть в тонусе. И, наверное, содержание Иуды действительно не сложно и не проблемно, и даже приносит выгоду, как для него, так и для Иуды. И поэтому особенно больно от непонимания, когда Иуда кончает с собой: ведь Ана же помог ему обрести почву под ногами. Что же было не так?