Россыпь драбблов по Иисус Христос Суперзвезда

Симон приходит к нему уже в ночи, когда он только-только вваливается в свою комнату. У него болит все тело и это настолько приятно, насколько вообще может быть приятен отличный секс. — Где ты шляешься, — начинает зло Симон, и Иуда понимает, что тот вдребезги пьян. — Не твое дело, — просто говорит он, начиная снимать куртку. Он понимает, что ошибся в своем выборе действия сразу же: на запястьях и выше расцветают новые синяки, выделяющиеся на синяках старых. У них с Аной договор: тот не трогает шею, чтобы Иуде не пришлось ничего объяснять. Ана понимает, поэтому они оба страдают без возможности оставить на его еще несколько знаков. Симон качается, но взгляд его настолько цепляется ко всем мелочам, осматривает Иуду, который чувствует в себе равновесие и спокойствие, какое его накрывает каждый раз после встреч с Аной. — Где ты был, — повторяет Симон и шагает к нему. — Я не шучу. Где. Ты. Был. Среди парней ходят слухи... Он не заканчивает, потому что не может справиться с собой. Иуда смотрит на него и прищуривается в ухмылке. — Слухи? — уточняет он издевательски. — И какие же слухи ходят среди парней, которые они стесняются громко шептать за моей спиной? Что я еретик? Или что я не люблю Господа Бога нашего? Или же что я спутался с священниками и старейшинами и предаю вас? С каждым словом спокойствие его покидает. Оно заменяется тем привычным сосущим чувством, когда слезы еще не подступают к горлу, но ты уже можешь ощущать их тень: эта тема настолько ему осточертела, что вспышку слез и гнева можно получить лишь одним упоминанием. Это все равно бросить спичку в порох. И Симон не может не знать об этом. Симон слишком пьян, чтобы замечать что-либо. Он вскидывает подбородок. — И ты гордишься этими слухами? — спрашивает он, и его глаза сверкают от злобы и какой-то детской обиды. — Я горжусь, что обо мне говорят. О, какое удовольствие знать, что обо мне еще не забыли, — яд сочится в каждом слове. Иуда пытается сдерживать мимику, но у него не получается. Он отвешивает Симону низкий поклон, делая рукой движение, как в старинных танцах. Это бесит того настолько, что спина Иуды немедленно встречается со стеной. — Что? — выдыхает Иуда ему в лицо, скалясь и чувствуя, как ухмылка на лице становится шире. — Не нравится правда? Не хочется слышать, что я теперь среди вас — никто? Просто потому что я говорю правду, которую вы так не хотите слышать? Спина от удара начинает болеть сильнее, чем до этого. Это немного возвращает его в реальность и в равновесие. Симон внимательно следит за его выражением лица и корчится в муках от того, чтобы не начать делать что-то, о чем пожалеет завтра, проспавшись. — Мне противно знать, во что ты превращаешься, — произносит он. Вверх летит бровь Иуды. Во что он превращается? — И во что же, позволь уточнить? — срывается с его губ вопрос раньше, чем он успевает подумать. Он отталкивает Симона, но тот лишь сильнее вдавливает его после этого в стенку. — В шлюху правительства, — проговаривает он и хватает руку Иуды, поднимая вверх, словно показывая руку самому Иуде. Как будто он ее не видел. — Парни видели, как ты ходишь туда. И видели, как ты выходишь со слизняком. И не говори мне, что это просто личная жизнь. Иуда кривится. Симон сжимает запястье слишком сильно, и ему надоело так стоять. Он привык, что после этого есть продолжение. — Моя личная жизнь вас не касается, тебе не кажется? Быть шлюхой Иисуса, заглядывая ему в рот при каждом слове — вот что ты от меня ждешь? Как вы все? — Не смей так говорить, — орет Симон ему в лицо, отшатываясь и неловко падает, что Иуда едва успевает его подхватить. Симон вырывается, но Иуда все равно укладывает его к себе на кровать, а сам садится на пол рядом — стекает, уставший и снова потерявший свой прежний лоск. Прежний — тех времен, когда он еще не повстречал Иисуса. Симон храпит на кровати, и Иуда откидывает голову и сидит так до утра. Засыпает он там же, подтянув к себе одно колено и обняв его руками.