Россыпь драбблов по Иисус Христос Суперзвезда

Иисус смотрит вниз, и перед ним на коленях сидит Мария, спокойная и уверенная, простая и понимающая, такая, к которой его тянет всей душой и всем нутром. Она касается его ног влажной тканью нежно и тихо, и он в блаженстве закрывает глаза, потому что его ноги гудят почти что всегда — от вечных погонь, от постоянных перемещений, от того, сколько людей он обходит каждый день, пытаясь принести им хотя бы каплю любви господа и исцеления. Это движение по кругу, твердит он себе, ты не сможешь спасти их всех. Но он не может остановиться, потому что иначе его сердце начнет обливаться кровью, а дух — захватывать сомнения. Он должен что-то делать даже в последние дни перед смертью. Возможно, чем больше он сделает, тем дольше его будут помнить. Он напоминает себе льва в клетке, запертого и безоружного — если не считать его собственных зубов. У него почти нет отдыха, и когда он спит — с перерывами, нервно, потому что в любой момент может отыскать стража, — ему снятся кошмары и видения, посылаемые ему отцом его. Он ненавидит эти видения и не может себе признаться в этом. Он смотрит вниз и видит Марию, которая смиренно и просто спасает его такими простыми действиями, и сквозь ее облик проступает другое лицо. Было время, когда Иуда не был тем, кем он стал сейчас. Было время, когда лицо Иуды не было искривлено волнениями и ненавистью. Было время, когда им не было больно находиться рядом друг с другом. Он вспоминает, как с легкой ухмылкой — веселой и доброй, а не мрачной и злой, как сейчас, — Иуда помогал ему, настаивая, что он должен отдыхать, и он, Иуда, поможет ему в этом. Он вспоминает, как нежны были его руки. Он вспоминает, как клал руку ему на голову, зарываясь в пух черных волос, и Иуда, не выдерживая, льнул к нему щекой, закрывая глаза и не видя ничего больше. Иисус видел и верил, что они оба отдыхали тогда, каждый по-своему. Мария встает на ноги и смотрит на него, а он смотрит на Марию. У нее совсем иное лицо чем у Иуды, у нее совсем другой характер. Но если он забывается — перед глазами все равно совершенно иное лицо.